Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 37)

Разглядев его, мельник вздохнул с облегчением:

– Черт побери, это ты Боб! А я уж думал, что мы горим.

– Я курил трубку за трубкой, чтобы заставить себя забыться, отец. А жевать не помогает.

Чтобы раздразнить свой ослабевший аппетит, незадачливый моряк велел Дэвиду зажарить ему омлет и испечь пирог с тмином. Пирог получился таким сдобным, что рассыпался от прикосновения ножа, как цветок, роняющий лепестки. С той же благородной целью Боб закинул на ночь удочки в пруд и наутро извлек оттуда целое семейство жирных угрей. С самых крупных тотчас содрали кожу и приготовили их ему на завтрак. Угри были любимым блюдом Боба, но пока он не сделал над собой вышеописанного героического усилия, состояние его духа в последние дни не позволяло ему вспоминать о том, что они в изобилии водятся в пруду позади отцовского дома.

Прошло всего несколько дней, и Боб Лавде значительно окреп духом и телом. Другим мощным целебным средством против его хандры явилось общество мисс Гарленд, ибо, как известно, от любви легче избавиться, не просто вытравляя ее из сердца, а подыскав ей замену. Однако сознание, что он нанес Энн глубокую обиду и что в ее лице имеет дело с девушкой, которая по своему положению и образованию должна была бы вращаться в более высоких сферах, заставляло Боба долгое время держаться от нее в стороне, хотя они и жили под одной кровлей. Впрочем, этому отчуждению был до некоторой степени положен конец, когда как-то раз поутру в щель перегородки, отделявшей комнату Энн от другой половины дома, просунулся кончик пилы. Хотя Энн обедала и ужинала теперь вместе с обоими Лавде и матерью, она продолжала занимать те же комнаты, что и раньше, ибо здесь, в одиночестве, ей удобнее было предаваться своим любимым развлечениям – вязать на спицах и перерисовывать картины отца, – и перегородка, разделявшая обе части дома, еще не была снесена.

Перед изумленным взором Энн пила прокладывала себе путь сверху вниз, и Энн вскочила из-за мольберта; еще секунда, и парусина, которой была заделана смежная дверь, оказалась пропиленной до самого основания вместе с наклеенными на нее обоями, дверь распахнулась, явив стоявшего за ней Боба с пилой в руке.

– Прошу прощенья, сударыня, – сказал Боб, стаскивая с головы шляпу, в которой он производил эту работу, и красивое лицо его расплылось в широкой улыбке. – Я не знал, что эта дверь ведет в вашу комнату.

– Неужто, капитан Лавде!

– Я нарочно хотел снять эту перегородку – ведь мы теперь одна семья, – но, право же, думал, что дверь ведет в коридор.

– Это не имеет значения. Я могу переселиться в другую комнату.

– Ни в коем случае. Отец не позволит мне выживать вас из вашей комнаты. Я заделаю все обратно.

Однако обнаруженный Бобом новый проход, по-видимому, настолько заинтересовал Энн, что она шагнула через порог и очутилась в темном тесном коридоре, которого прежде никогда не видела.

– Отсюда можно пройти прямо на мельницу, – сказал Боб. – Хотите посмотреть, как она работает? Хотя, может, вы уже видали…

– Я была только на первом этаже.

– Давайте посмотрим сверху. Я ведь теперь, вы знаете, обучаюсь мельничному искусству, чтобы помогать отцу.

Они прошли по темному коридору, в конце которого он открыл небольшой люк, и она увидела длинные спицы мельничного колеса, медленно вращавшиеся в проеме между влажными скользкими стенами, и брызги воды, искрившиеся и сверкавшие как звезды там, где луч солнца проникал в это мрачное помещение. В лицо Энн пахнуло холодом и сыростью, и, стараясь перекрыть доносившийся снизу грохот, она крикнула:

– Как здесь жутко! Пойдемте отсюда.

Боб закрыл люк, шум стих, и Энн прошла за Бобом во внутреннее помещение мельницы, где было тепло и уютно, а в воздухе висел легкий мучной туман. Затем они поднялись по лестнице и увидели безостановочно кружившиеся тяжелые жернова и желтое зерно, струившееся по желобу. Они поднялись еще выше, на самый верх, где стояли большие лари с пшеничной мукой, а длинные, как усики насекомого, лучи солнца, пробиваясь сквозь крохотное окошко, путались в паутине и стропилах, но победоносно заканчивали свой путь, ударяясь о противоположную стену и расцвечивая ее золотым узором.

Увлеченный своей миссией, Боб снял крышку с быстро крутившегося решета, и оттуда поднялось густое облако муки, заставив Энн подумать, что, вероятно, она сильно побледнела, пока совершала это путешествие по мельнице. Она поблагодарила своего спутника за то, что он взял на себя труд проводить ее, и выразила желание спуститься вниз. Он исполнил ее просьбу с той же почтительной готовностью, внезапно почувствовав – и с каждой минутой это чувство становилось все более отчетливым, – что среди всех лекарств от его несчастной любви самым приятным, легким и действенным было бы расположение к нему мисс Гарленд, если бы ему посчастливилось его завоевать. Однако мисс Гарленд, принимая его услуги как проводника, не проявила ни малейшей склонности пойти в этом направлении дальше: вышла на воздух, отряхнулась, словно птичка, от осевшей на нее муки и направилась в залитый сентябрьским солнцем сад, где над землей поднималась пронизанная светом голубоватая дымка испарений. В воздухе веселыми кавалькадами плясала мошкара, на темно-зеленом фоне живой изгороди горели оранжевые лепестки настурции, усердно карабкавшейся вверх, и все дышало пряным ароматом умирающего лета. Боб шел за Энн до калитки, смотрел ей вслед и думал о том, что это та самая девушка, которая несколько лет назад, когда казалась такой недосягаемой для него, вроде бы поощряла его ухаживания, а теперь, когда разница в их положении почти стерлась, явно смотрит на него сверху вниз. И он впервые подумал о том, что она живет в доме его отца с особенным чувством удовлетворения.

Всю последующую неделю он продолжал оказывать ей такие же почтительные знаки внимания. Днем, когда на мельнице кипела работа, они виделись редко, но зато регулярно встречались за столом, и это приятное времяпрепровождение стало приобретать для Боба значительный интерес, совершенно независимо от яств и возлияний. Когда появлялась Энн и занимала свое место за столом, Лавде-старший неизменно громко приветствовал ее, продолжая точить нож, но Боб не мог позволить себе подобной фамильярности, и они нередко, сидя рядом, словно не замечали друг друга. Случалось, что Боб рассказывал какие-нибудь невымышленные и вполне благопристойные истории, в которых фигурировали капитаны, лоцманы, боцманы, шкиперы, коки, матросы первой статьи и прочие диковинные экземпляры морской фауны, но, повествуя об этом, всегда обращался к отцу и миссис Лавде и лишь в какой-нибудь захватывающий момент пытался привлечь внимание Энн, и то не более как взглядом. Порой он откупоривал для нее бутылку сладкого сидра, и тогда она благодарила его, однако и в этих случаях ничем не поощряла к дальнейшей беседе.

Однажды Энн, срезая кожуру с яблока, задержалась за столом и оказалась наедине с молодым Лавде.

– Я приготовил для вас кое-что, – сказал Боб.

Она окинула взглядом стол: на нем ничего, кроме обычных остатков пищи, не было.

– Нет, это не здесь, а там, за мостом, возле запруды.

Он поднялся из-за стола, и Энн с загоревшимся от любопытства взором и удивленной улыбкой в уголках маленького решительного рта последовала за ним. Они подошли к замшелой запруде, и она увидела, что Боб поставил там на высоком открытом месте, где всегда гулял свежий морской ветер, эолову арфу довольно большого размера. Сейчас на нее была наброшена какая-то тряпица. Боб сдернул это покрывало, и струны издали странные, исполненные таинственности звуки, которые необыкновенно гармонично сливались с шумом мельничного колеса и плеском воды.

– Я соорудил это для вас, мисс Гарленд.

Энн впервые видела такой музыкальный инструмент, он ее заинтересовал, и она тепло поблагодарила его.

– Я очень тронута вашим вниманием. Как вы до этого додумались?

– Право, сам не знаю, – небрежно бросил Боб, словно ему не хотелось распространяться на эту тему. – Я впервые в жизни попробовал смастерить такую штуку.

И теперь каждую ночь заунывный осенний ветер доносил до слуха Энн таинственную музыку, в которой, то разрастаясь, то затихая, сливались воедино шум воды, вздохи ветра и пение струн, и ей чудилось в этом что-то почти сверхъестественное. Этот музыкальный инструмент был так непохож на все другие излюбленные развлечения Боба, так не вязался с его характером, что Энн, с удовольствием отметив эту новую для нее поэтическую черточку его натуры, незаметно для себя дала волю своим чувствам, и они опять стали развиваться в прежнем направлении, невзирая на ее суровую решимость загнать их внутрь.

Как-то в одну особенно ветреную ночь, когда мельница продолжала работать до утра, а ветер свистел прямо над водой, звуки арфы вплелись в ее сновидения, и ей казалось, что она слышит их призыв: «Помни! Помни обо мне!»

Это произвело глубокое впечатление на Энн, она была растрогана и на следующее утро заговорила об этом с Бобом.

– Как удивительно вы это придумали: поставить арфу так, что ее звуки сливаются с шумом потока! – мило улыбаясь, заметила она. – Вы очень романтичны, капитан Боб! Эта музыка глубоко волнует меня по ночам. Только она слишком… слишком печальна!