Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 24)

Поглядев на дату, установили, что гость должен прибыть в этот самый день, а уже близился вечер, и мельник, вскочив на ноги, заявил:

– Значит, он еще до ночи будет здесь. До меня как-то не дошло, что он может приехать раньше субботы. А ведь он, того и гляди, явится!

Едва он это произнес, как за окном раздались шаги, и кто-то остановился за дверью. Мельник, растолкав соседей, бросился к выходу и, увидав на пороге фигуру, загородившую слабый свет сумерек, обхватил ее за плечи, восклицая:

– Боб, сынок мой! Вот ты и дома!

– Святые угодники! Вы же вывихнете мне плечо, мельник! Что тут происходит? – воскликнул, стараясь высвободиться из отцовских объятий Лавде, гость, оказавшийся дядюшкой Бенджи.

– Я принял вас за моего сына! – пробормотал мельник, отступив назад прямо на мозоли соседей, протиснувшихся следом за ним в прихожую. – Входите, входите, мистер Дерримен, будьте как дома. Сколько лет вы уже не заглядывали на мельницу! Что же привело вас к нам, сударь, в такую пору?

– Он там, у вас? – прошептал фермер, с опаской поглядывая по сторонам.

– Кто?

– Мой племянник. Небось волочится за этой девицей, в которую втрескался по уши.

– Да нет же, нет. Он никогда и не заходит сюда.

Фермер Дерримен вздохнул с облегчением и сказал:

– Ладно, я зашел сообщить вам последние новости о французах. Они высадятся здесь, у нас, не позже чем через месяц, это уж точно. Все их канонерские лодки в полной готовности… без малого две тысячи лодок… И вся армия стоит в Булони… Вот что, мельник, я знаю – вы честный человек. – Мельник не стал этого отрицать. – Сосед Лавде, я знаю: вы честный человек, – повторил старый фермер. – Могу я поговорить с вами с глазу на глаз?

Так как в доме было полно народу, мельник, хоть он и был как на иголках – не потому, что страшился появления Бонапарта, а потому, что с минуты на минуту ждал появления Боба и хотел его встретить, – провел гостя в сад. Они прошли в самый укромный уголок, и дядюшка Бенджи сказал:

– Мельник Лавде! Из-за этих французов и из-за моего племянника Фестуса жизнь моя превратилась в сущий ад. Да, поверьте, я не знаю покоя ни днем ни ночью. Мельник Лавде, вы честный человек. – Мельник молча кивнул. – Так вот, я пришел просить вас об одолжении: не возьмете ли вы на сохранение на время моего отсутствия кое-какую безделицу – разные там документы и тому подобное? На будущей неделе мне надобно отлучиться из дому, и, если Бонапарт или Фестус похитят все это у меня, я останусь один как перст и без гроша в кармане! В такие ужасные времена, как нынче, я не могу доверять ни банкам, ни нотариусам. Вот я и пришел к вам.

Мельник после некоторого колебания согласился принять на хранение ценности, которые Дерримен сочтет нужным ему принести, и фермер сказал, что явится к нему со своими бумагами и пергаментами на этой же неделе. После этого он удалился через садовую калитку, взобрался на свою лошаденку, привязанную у ограды, и вскоре растаял в сгустившихся сумерках.

Мельник же вернулся в дом, где тем временем уже появился Джон, и сообщил всем собравшимся, что, попрощавшись с отцом и Энн, он направился в гавань, видел там на причале верную «Чайку» и узнал, что в одиннадцать часов она стала на якорь и Боб сошел на берег.

– Так пойдемте встретим его, – сказал мельник. – На дворе еще не совсем стемнело.

На луга ложилась роса, и над лощиной стлался туман, когда мельник со своими друзьями и соседями вышел из дому; они расположились у перелазов через изгороди, пересекавшие каждые сто ярдов тропу, ведущую из Оверкомба к проезжей дороге. Джон Лавде не смог присоединиться к ним, так как должен был вернуться в лагерь, но вдова Гарленд сочла необходимым пойти вместе со всеми. Надевая шляпку, она кликнула дочь. Энн отозвалась сверху, что сейчас спускается, и миссис Гарленд не стала ее дожидаться и ушла.

Чем же была занята Энн? Торопливо отперев шкатулку, хранившую небольшие, но дорогие ее сердцу предметы, она достала оттуда нечто завернутое в папиросную бумагу и уже знакомое нам, запалила свечу с помощью собственной трутницы и сожгла на ее огне дотла бумажный пакетик с локоном. Затем надела шляпу и, что-то весело напевая вполголоса и стараясь убедить себя, что все случившееся совершенно ей безразлично, последовала за матерью и всеми остальными через покрытые росой, серые от тумана луга.

Глава 15

Капитан Боб Лавде с торгового судна

В то время как мельник Лавде вместе с соседями устремился по тропинке вперед, взволнованный, как и многие из них – в том числе и шедшая позади всех Энн, – предстоявшей встречей, на боковой проселочной дороге, от которой ответвлялась тропа, послышался легкий скрип колес, и Энн тут же подумала: «Быть может, это он, и мы разминемся с ним». Однако события этого дня не располагали ее к тому, чтобы поделиться своими соображениями с окружающими, и она промолчала, остальные же совсем не обратили внимания на этот шум.

Подойди они к живой изгороди, скрывавшей от них проселок, и загляни за нее, глазам их предстала бы легкая тележка с мальчишкой на козлах, рядом с которым, свесив над оглоблей ноги, восседал человек в форме моряка (но не простого матроса!) торгового флота. Тележка миновала большой мост, свернула к другому мосту – у мельничной запруды – и остановилась перед домом мельника. Моряк спрыгнул на землю и оказался хорошо сложенным, красивым и энергичным юношей с живыми глазами, довольно обыкновенным носом и таким смуглым лицом, опаленным знойным солнцем полуденных стран, что его можно было бы принять за родственника того незнакомца, чье изображение висит в галерее старых мастеров и именуется «Портретом джентльмена». И все же, невзирая на это, возвратившийся на родину Боб Лавде, хотя он и исколесил полмира – от мыса Горн до Пекина и от индийских коралловых рифов до Белого моря, – был поразительно похож (и это сходство с годами еще увеличилось) на свою покойную матушку, которая в это время мирно покоилась в земле возле оверкомбской церковной ограды.

Капитан Лавде направился в дом, но обнаружил, что дверь заперта, и направился к мельнице. Только и тут все было на замке и мельничное колесо остановлено на ночь.

– Никого нет дома, – сказал Боб мальчишке. – Но это ничего. Помоги мне только сгрузить мои пожитки: я с тобой расплачусь, и потом можешь отправляться домой.

Вещи сняли с тележки, мальчишка получил вознаграждение и с важностью поблагодарил, после чего Боб Лавде, обнаружив, что у него еще довольно много свободного времени, задумчиво посмотрел сначала на восток, потом перевел взгляд на запад, на север и на юг, устремил в зенит, а затем занялся перетаскиванием своих пожитков – узел за узлом – за угол дома, к заднему крыльцу, чтобы они лежали не на ходу. Покончив с этим делом, он обошел вокруг мельницы и на этот раз более внимательно осмотрел все, что было ему хорошо знакомо: окна мукомольни, как всегда, покрытые, словно инеем, белым мучным налетом; муку, оседавшую в углах подоконников, создавая хорошую питательную среду для плесени, которая нарастала тут со времени его младенческих лет и продолжала нарастать неприметно для глаз; замшелую стену дома – ту, что была обращена к реке (мох здесь рос высоко – до того бревна, у которого еще хватало силы впитывать в себя влагу для его питания); высокую воду у запруды, и сейчас, как бывало и прежде, грозившую, казалось, каждую минуту затопить сад. Все было по-старому.

Вдоволь наглядевшись, Боб решил, что может проникнуть в дом, несмотря на запертые двери, и прошел в сад. Перекинув крепкий длинный шест с развилки яблони на подоконник спальни второго этажа, он с ловкостью обезьяны забрался по этому шесту в дом. Было странно и непривычно оказаться среди знакомой обстановки, не повидавшись сначала с отцом; мебель безмолвно и таинственно поблескивала в полумраке, и это лишь усиливало гнетущее чувство; весь дом, казалось, вымер – остались только столы и комоды, чтобы приветствовать вернувшегося домой странника. Боб спустился вниз и уселся в темной гостиной, однако и это место показалось ему слишком унылым, а тиканье невидимых часов – противоестественно громким, и тогда он достал трутницу, зажег свечу и, правильно рассчитав, что отец, должно быть, пошел его встречать и разминулся с ним по дороге, решил приготовить дом к его возвращению, придав ему более обжитой вид.

Придуманное занятие очень увлекло Боба, и он, хлопоча, принялся носиться по кухне из угла в угол, как девчонка. Дэвид, доверенное лицо, несшее службу внутри дома, был в эту минуту погребен среди пивных кружек бедмутского трактира, вследствие чего ужин приготовлен не был, и Боб взялся за дело сам. Вскоре в очаге пылал огонь, откуда-то появилась скатерть, на столе со звоном расставились тарелки, и весь дом был подвергнут обыску на предмет изъятия провизии, причем, помимо различных сортов мяса, были обнаружены свежие яйца продолговатой формы, из которых вылупляются петушки и которые по этой причине специально отобрали, чтобы подложить их под наседку.

Более бесцеремонное обращение с яйцами едва ли имело место в пределах этой тихой деревушки со времени последних богатых крестин. Разбивая их одно за другим – с тупого конца, с острого, поперек и вдоль, – Боб мало-помалу так наловчился, что под конец каждый предполагаемый курицын сын распадался под его ножом точно на два полушария, словно створки раковины. Покончив с яйцами, Боб взялся за окорок, потом перешел к почкам, и получилось отличное жаркое.