Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 23)

Но когда они вернулись туда, где оставили этого слугу, его на месте не оказалось.

Энн совсем обескураженная, воскликнула:

– Что же мне теперь делать?

– Он пошел выпить за здоровье короля, – сказал Джон, который потихоньку сунул Дэвиду денег на это возлияние. – Не беспокойтесь, он скоро вернется.

– Может быть, вы разыщете его? – сказала Энн, и голосом и взглядом требуя беспрекословного повиновения.

– Разыщу, – без особенной охоты подчинился Джон и отправился на поиски.

Энн стояла в задумчивости, не ускользнуть ли от своего галантного спутника: хотя путь предстоял неблизкий, все же можно было бы добраться домой и пешком, – но Джон, такой прямой и честный малый, стал для Энн уже почти как брат, и у нее не лежала душа проделать над ним такую шутку. Она стояла в нерешительности, почти не слыша музыки, не видя марширующих солдат, короля, герцогов, блестящих придворных, довольную веселую толпу, и невольно опустила глаза долу.

У ног своих она увидела лежавший на земле цветок – красную турецкую гвоздику, свежую, благоуханную. В естественном порыве – спасти цветок от ног прохожих, которые грозили его растоптать, – Энн наклонилась, подняла гвоздику и тут же невольно застенчиво оглянулась. Она стояла возле гостиницы, а в одном из окон верхнего этажа торчала фигура Фестуса Дерримена в окружении еще двух-трех таких же, как он, вояк. Фестус энергично закивал, приветствуя Энн, и знаками дал понять, что это он бросил ей цветок.

Что тут было делать? Швырнуть его на землю было бы как-то нелепо, а продолжать держать в руке – неловко. Энн, зажав гвоздику между указательным и большим пальцами, в нерешительности вертела ее туда-сюда, искоса на нее поглядывая, и в эту минуту увидела возвращавшегося трубача.

– Я нигде не могу разыскать Дэвида, – сказал Джон, хотя и не был этим опечален.

Энн все еще держала в руке гвоздику – небрежно, словно собиралась ее бросить, – и от неловкости, от сознания, что за ней наблюдают, неожиданно для себя протянула ее Джону.

Он просиял, принимая от нее цветок, и сказал:

– Глубоко признателен.

Тут только Энн поняла, какую бестактность допустила, разыграв эту сцену перед глазами Дерримена. Быть может, она заронила искру, из которой вспыхнет ссора.

– Это не моя гвоздика, – сказала она поспешно. – Она валялась на земле. Я дала ее вам просто так, не придавайте этому значения.

– Но все равно я сохраню ее, – сказал простодушный воин, словно знал повадки женского пола, и бережно спрятал цветок под мундир – между белым жилетом и собственным сердцем.

Фестус, наблюдавший эту сцену, вскочил на ноги, сердито напыжился и побагровел, отчего стал похож на тыквенный фонарь.

– Пойдемте отсюда! – испуганно предложила Энн.

– Не беспокойтесь, я провожу вас до дому, – сказал Джон. – Да, чуть было не позабыл… Там же лежит это письмо для папаши, которого он так ждет! Не прогуляетесь ли вы со мной до почты? А потом я провожу вас прямо домой.

Энн, опасаясь, что Фестус как коршун каждую минуту может налететь на них, рада была уйти куда угодно, лишь бы подальше, поэтому тотчас приняла предложение трубача, и они направились вместе через площадь.

Джон расценил согласие Энн как признак того, что сердце ее несколько смягчилось, и в самом радужном расположении духа появился на почте, заплатил, что следовало, и получил письмо.

– Так и есть – от Боба! – воскликнул он. – Отец велел мне тотчас прочесть письмо – на случай если там плохие вести. Прошу прощения, я вас на секунду задержу.

Он сломал сургучную печать и принялся читать письмо, а Энн молча стояла рядом.

– Он возвращается домой, чтобы вступить в брак! – воскликнул трубач-драгун, не поднимая глаз от письма.

Энн ничего не ответила. Лицо ее внезапно вспыхнуло, а мгновение спустя побелело так, словно от него отхлынула вся кровь. Но она постаралась скрыть свое волнение, а затем и совладать с ним, и Джон не заметил обуревавших ее чувств:

– Насколько я понимаю, он должен быть здесь в субботу.

– Вот как, – сдержанно отозвалась Энн. – И на ком же он собирается жениться?

– Этого я не знаю, – отвечал Джон, снова проглядывая письмо. – Она не из здешних мест.

В эту минуту в почтовую контору вошел запыхавшийся мельник и закричал:

– Давай его сюда, Джон! Я жду, жду этого письма! Этак и спятить можно!

Джон кратко сообщил отцу содержавшиеся в письме новости, и когда мельник понемногу оправился от удивления, снял шляпу и вытер сильно вспотевший лоб, они покинули вместе с Энн почтовую контору, предоставив Джону возвращаться одному. Мысль о предстоящей женитьбе Боба так поглотила мельника, что он совершенно не замечал бурного веселья, царившего вокруг, Энн же, по-видимому, тоже была так поражена этим сообщением, что прошла мимо гостиницы, даже не вспомнив о существовании Фестуса Дерримена.

Глава 14

Вечером того же дня

Когда они подходили к дому, солнце клонилось к закату. Весть о том, что мельнику Лавде пришло письмо, уже разнеслась по всей деревне, а вскоре и его тележка прогромыхала по дороге, и не успел он переступить порог, как жители Оверкомба поспешили к мельнице: ведь осветившееся там внезапно окно могло означать только одно – мельник хотел немедля прочесть письмо, иначе зачем бы стал он так рано зажигать свет. Письма считались в какой-то мере достоянием всех, и любому человеку в приходе лестно было присутствовать при чтении этого редкого документа, поэтому, как только мельник поставил свечу и тень его на занавеске пошла куда-то вкось – ибо он направился к миссис Гарленд попросить ее высказать свое мнение по поводу некоторых не совсем понятных закорючек, кои могут встретиться в письме, – оказалось, что на помощь ему в этом деле готовы прийти почти все односельчане, чьи фигуры уже заполнили дверной проем, частично закрывая друг друга, как карты в руке игрока, однако оставляя для обозрения достаточную часть каждой персоны. Пока они рассаживались по местам, мельник, чтобы не терять времени даром, занялся своим излюбленным делом – начал снимать нагар со свечи.

– Говорят, вы получили письмо, мистер Лавде? – спросили соседи.

– Да: «Саутгемптон, двенадцатое августа. Дорогой отец…» – начал Лавде, и все затаили дыхание, словно толпа родственников при вскрытии завещания.

Энн, для которой письмо представляло особый интерес, вошла в эту минуту вместе с матерью в комнату и присела на стул.

Боб в присущей ему довольно своеобразной манере сообщал, что решил пойти навстречу желанию отца, всегда мечтавшего, чтобы сын отказался от кочевой жизни моряка и разделил с ним его труды на мельнице. С этой целью он, высадившись на берег, возвращается теперь в Оверкомб, и прибудет туда на третий день, считая со дня отправки этого письма.

Затем, как бы между прочим, Боб сообщал также, что во время своего путешествия он останавливался в меблированных комнатах в Саутгемптоне, где ему довелось познакомиться с прелестной и наделенной всеми добродетелями молодой особой, в коей он вскоре обнаружил именно те качества, которые необходимы, чтобы сделать его счастливым. Будучи знаком с этой дамой целых две недели, он имел полную возможность изучить ее характер, и ему пришло на ум, что мельница, не имея хозяйки, несомненно, прежде всего нуждается в такой особе, которая могла бы с достоинством и грацией исполнять эту роль, в соображении чего он и предложил мисс Матильде Джонсон стать его женой. По своей доброте мисс Матильда, отказавшись от других, куда более соблазнительных предложений, изъявила свое согласие, так что ему остается только благодарить судьбу, столь своевременно пославшую ему для украшения его дома женщину, чья добродетель не менее умопомрачительна, чем ее красота. Теперь они с Матильдой порешили, не поднимая лишнего шума и не откладывая дела в долгий ящик, пожениться сразу же и не где-нибудь, а в Оверкомбе, дабы не лишать отца удовольствия попировать на свадьбе. Мисс Матильда любезно согласилась в ближайшие же дни отправиться следом за ним по суше и до совершения брачной церемонии пожить недельку-другую в их доме в качестве гостьи.

– Какое замечательное письмо, – прозвучал из-за чьей-то спины голос миссис Комфорт. – В жизни не слыхала, чтобы про любовь говорилось так толково, да еще в письме. И они, похоже, по уши влюблены друг в друга.

– Он не так-то уж давно с ней познакомился, – с некоторым сомнением заметил Джон Митчел.

– Что с того, – заявила Эстер Бич. – Коль время приспеет… природа быстро возьмет свое. Ну что ж, это неплохая новость для тебя, мельник.

– Да, конечно, новость, надо полагать, хорошая, – сказал Лавде-старший, не особенно торопясь, однако, проявлять бурную отцовскую радость, столь естественную, казалось бы, при этих обстоятельствах, и предпочитая, по-видимому, дать выход своим чувствам путем углубленного изучения волокон бумаги, на которой было написано послание.

– А я так пять лет увивался за своей покойной женой, – заметил он наконец. – Но в наши дни все делалось не в такой спешке, поспокойнее. Ну что ж, раз она приезжает, надо принять ее с честью. Кто-нибудь понял из этого письма, что он там пишет: когда пожалуют-то? Пока я разбирал Бобов почерк, смысл по временам как-то ускользал от меня.

– Он пишет, что через три дня, – сказала миссис Гарленд. – Надо посмотреть, когда отправлено письмо, и все станет ясно.