Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 20)

Но душа храброго музыканта была исполнена такого трепетного волнения и так страшилась собственной дерзости, что он не мог вымолвить ни слова, и трудно решить, заговорил бы он вообще на волнующую его тему, не приди ему на помощь церковные часы, которые пробили где-то в отдалении три часа пополуночи. Трубач-драгун вздохнул с облегчением и сказал:

– Слышите, часы бьют? Это соль-диез.

– В самом деле? Соль-диез? – учтиво поддержала разговор Энн.

– Да. Очень красивый звон. Я еще мальчишкой любил их слушать.

– Вот как? Эти самые часы?

– Да. А потом еще я держал пари с капельмейстером духового оркестра уэссекского ополчения. Он утверждал, что это нота соль, а я спорил, что нет, не соль. А когда мы выяснили, что это соль-диез, то не знали, кто же из нас выиграл.

– У этих часов не слишком густой звук.

– О нет! А самый красивый высокий тон знаете у каких часов? На церкви Святого Петра в Кастербридже – ми-бемоль. «Тум-м-м» – вот как они бьют. – И трубач извлек из своей груди глубокий гортанный ми-бемоль, доставлявший ему, по-видимому, неизъяснимое наслаждение даже в его теперешнем состоянии крайнего увлечения другим предметом.

– Может, мы пойдем вперед и присоединимся к маме? – сказала Энн, не столь захваченная красотой этого звука, как сам трубач.

– Обождите минутку, – робко, взволнованно произнес Джон. – Вот мы говорили о музыке… Боюсь, что звание старшего трубача не слишком престижно в ваших глазах.

– Вовсе нет. Я нахожу, что это вполне достойное звание.

– Я рад это слышать. Даже в королевском приказе говорится, что звание старшего трубача драгунского полка – почетно.

– В самом деле? Значит, я ненароком оказалась большей роялисткой, чем сама думала.

– Это звание дает мне довольно значительную годовую прибавку к жалованью рядового трубача.

– Это хорошо.

– И считается даже, что я не должен выпивать вместе с трубачами, которые служат у меня под началом.

– Ну разумеется.

– И, как сказано в военном приказе, мне надлежит (это так и сказано в приказе: надлежит) держать их в полном повиновении, и если кто-нибудь из них не выполнит мой приказ или позволит себе хоть малейшее непочтение в отношении меня, я могу посадить его на гауптвахту и доложить о нем начальству.

– У вас в самом деле весьма высокое положение, – без малейшего восторга заметила Энн, что, понятно, никак не могло подбодрить трубача, и он пробормотал:

– И, конечно, со временем, я буду занимать еще лучшее положение, чем теперь.

– Очень рада это слышать, мистер Лавде.

– Словом, короче говоря, мисс Энн, – продолжил Джон Лавде с храбростью отчаяния, – позвольте мне ухаживать за вами и питать надежду, что вы… Нет-нет, не уходите!.. Я еще не все сказал… питать надежду, что когда-нибудь, быть может, вы сделаете меня счастливейшим из людей. Не сейчас, а когда будет заключен мир и жизнь опять потечет тихо и гладко. Хотелось бы выразить это более складно и еще многое добавить…

– Мне ужасно неприятно, – сказала Энн с искренним огорчением, – но я никак не могу принять ваше предложение, мистер Лавде: поверьте, никак не могу.

– Я еще не все сказал. Посмотрели бы вы, какие уютные, хорошенькие квартирки устроили у нас в казарме для всех наших женатых старшин и старших трубачей, глазам бы своим не поверили.

– Казарма – это еще не все. А походная жизнь, а война?

– Вот это-то самое главное! – с надеждой воскликнул трубач. – У меня отец более состоятельный человек, чем у большинства наших капралов и сержантов, и в случае какого-нибудь несчастья его дом всегда будет вашим домом. Скажу вам по секрету: у него хватит средств, чтобы содержать нас обоих, и если вам не нравятся казармы – что ж, как только будет заключен мир, я могу тотчас заделаться мельником и фермером и поселиться дома, под одной крышей с вашей матушкой.

– Я уверена, что мама не даст нам своего благословения, – нашла новую отговорку Энн.

– Нет-нет, она предоставляет решать вам.

– Как? Вы уже говорили с ней? – удивилась Энн.

– Да. Мне казалось, что иначе было бы как-то негоже.

– Это очень благородно с вашей стороны, – сказала Энн, и лицо ее смягчилось: она не могла не оценить по заслугам такую честность и прямоту. – Но моя мать не имеет ни малейшего представления о солдатском житье-бытье и о том, какая жизнь ожидает жену солдата. Она наивна, как дитя, в этих вопросах, и поэтому, что бы она вам ни сказала, это не может повлиять на мое решение.

– Значит, у меня нет никакой надежды? – спросил несчастный трубач, вытерев лицо платком и жестом, исполненным отчаяния, спрятав платок в карман.

Энн молчала. Любая женщина, побывавшая хоть раз на ее месте, знает, как неприятна такая задача: из-за неравенства общественных положений отвергать человека, во всех других отношениях достойного, даже если он не задел вашего сердца. Пылкие поклонники не столь уж многочисленны даже в свите лучших из женщин, и потеря хотя бы одного из них равнозначна по меньшей мере утрате какой-то хорошей вещи, а их тоже не так-то много на свете.

– Вы не рассердились на меня, мисс Гарленд? – спросил трубач, видя, что она молчит.

– Нет-нет. Не будем больше об этом говорить. – И Энн пошла вперед.

Подойдя ближе, она заметила, что ее мать и мельник увлечены беседой того особого свойства, когда чем меньше говорится слов, тем она красноречивей и многозначительней. Словом, здесь с успехом разыгрывалось то, что потерпело неудачу у нее с Джоном. Полунамеки, недомолвки, да и вообще все поведение вдовца и вдовушки не оставляли сомнения в том, что мельник Лавде снова повторил миссис Гарленд то, что уже говорил прежде, и для Энн оставалось только неясным, к каким результатам привело это на сей раз.

Учитывая щекотливость положения, Энн старалась держаться несколько поодаль. Трубач, совершенно не подозревавший о том, какую роль сыграла в его сердечных делах маячившая впереди белая фигура (ибо отец еще ни словом не обмолвился ему о своих намерениях по отношению к миссис Гарленд), не подошел ближе, а остался у ограды, словно паж, не дерзающий приблизиться к принцессе, пока она не подаст ему знака. Тем временем стало светать. Миссис Гарленд и мельник были так поглощены друг другом, что не замечали, как бегут минуты и какие перемены производит это на небе и на земле, но Энн и трубач – каждый на своем одиноком посту, каждый погруженный в свои невеселые думы – наблюдали, как постепенно разгорается восток, видели всю гамму красок, все их оттенки и переливы. Мир насекомых и птиц пробуждался к жизни; вот уже проступили из темноты синие, желтые и золотые пятна – мундир Лавде. Наконец солнце выкатилось из-за горизонта: деревья, поля и далекие холмы вспыхнули, словно охваченные пожаром, а фигура драгуна-трубача с длинной, как колокольня, лиловой тенью позади ослепительно засверкала в первых лучах подобно статуе самого бога войны.

Время подходило к четырем часам, когда с той стороны, куда были устремлены все взоры, донесся стук копыт и скрип колес, и вскоре на белой ленте дороги появилось темное движущееся пятно и стало приближаться, поднимаясь по склону холма.

Тут среди ожидающих послышались возгласы: «Да здравствует король!» – прокатилось «ура!», и королевский кортеж проследовал мимо. Он состоял из трех дорожных карет, эскортируемых отрядом Германского легиона. Кто-то сказал Энн, чтобы она смотрела на первую карету (несколько смахивавшую на дилижанс и запряженную четверкой лошадей), так как в ней – король и королева, и Энн была вознаграждена за свои старания лицезрением профиля, похожего на тот, что чеканился на имевших в то время хождение монетах. Однако, так как королевская чета путешествовала уже всю ночь, а встречавших было не слишком-то много, никто из королевского семейства не выглянул из окна кареты. Кто-то сказал, что в первой карете едут и две старшие принцессы, но они оставались недосягаемыми для взоров. Во второй карете, тоже запряженной четверкой, ехали остальные принцессы, а в третьей – свита.

– Слава тебе господи, мне довелось увидеть моего короля! – воскликнула миссис Гарленд, когда весь королевский кортеж проехал мимо.

Но, кроме вдовы, никто не высказал удовлетворения, так как большинство, не учтя буколических вкусов короля, рассчитывало насладиться более пышным зрелищем, а какой-то старик проворчал угрюмо, что дураки они были – торчать тут, чтобы увидеть всего лишь три старые, запыленные кареты. Энн поглядывала по сторонам, солнце отражалось в ее глазах, и в них вспыхивали удивительные золотые искорки; солнце воспламеняло каштановые завитки на ее лбу, превращая их в червонное золото, а отдельные выбившиеся из прически волоски – в золоченую паутину. Энн искала глазами Фестуса, но его нигде не было видно.

Спускаясь с перевала, все посмотрели в сторону королевского курорта: ночной туман медленно отползал назад, открывая часть побережья, но море все еще было окутано туманной пеленой, сквозь которую, словно гигантские черные пауки, висящие в воздухе, проступали силуэты кораблей. Вот белое перышко дыма поплыло вверх там, где, по словам мельника, перед королевской резиденцией находилась батарея, и почти тотчас они услышали пушечный выстрел. В ответ салютовала пушка из замка, расположенного на острове, и орудия стоявших на рейде кораблей. Все колокола в городе подняли трезвон. Король и его семейство прибыли на место.