Том Роббинс – Сонные глазки и пижама в лягушечку (страница 39)

Кому бы теория понравилась – так это Ларри Даймонду с его разговорами о разгроме стоматологии и сожжении африканских библиотек; тут они с Кью-Джо очень похожи. К чести последней, однако, следует добавить: она не из тех глупышек, которые на каждом углу орут, что если бога подвергнуть принудительной операции по изменению пола, то вокруг сразу потекут молочные реки и наступит общий лад. Поэтому у Кью-Джо так мало друзей среди собратьев по профессии – из-за неприятия идеи бога-женщины. Кью-Джо уверена, что божественная сила стоит выше пола, а те мужские или женские признаки, которыми она, несомненно, обладает, являются лишь двумя повернутыми к нашему миру гранями многомерной бесконечности, и любая попытка приписать богу пол – это глупое проявление шовинизма, стремящегося наложить ограничения на безграничное. Или что-то в этом роде.

В чем-то она, может, и права. Вы одного не в состоянии понять: зачем люди терзают себя вечными вопросами, на которые нет ответа? Разве что это их версия вашингтоновских зубов… У нормальной женщины в наши дни и без того хватает забот. Например, как избежать насилия или как расплатиться с кредитом. За прошедшие века концепции бога и божественных праздников постоянно менялись и развивались; сейчас они уже не имеют ничего общего со своими примитивными прототипами. Зато стремление к выживанию сохранилось в первозданном виде. Выживание – вот священная цель, в Пасху или в любой другой день. А следующий уровень – это выживание изящное, со вкусом, в окружении комфорта. Цель гораздо более достижимая сегодня, чем во времена Эостры, хотя все еще чертовски далекая и скользкая, если судить по событиям последних дней.

Кстати, раз уж мы в этой теме: Кью-Джо говорила, что если каждому из нас выпадет возможность задать богу один-единственный вопрос, то никто не спросит: «Ты мужчина или женщина?» или «Какого цвета у тебя кожа?», что свидетельствует о крайней незначительности факторов пола и расы. Скорее всего мы спросим бога: «Есть ли у меня шансы выйти отсюда живым?», «Что будет, когда не будет меня?», «Увижу ли я того-то или того-то?», «В чем смысл?», «Ты что, язык проглотил?» Такие вопросы мы редко задаем друг другу, ибо трезвым умом понимаем, что подобные упражнения бесплодны и ни один смертный, даже если на нем ряса, не может дать вразумительных ответов в условиях нехватки ключевой информации.

Ну ладно, день еще слишком молод для всей этой чепухи. Правда, вы чувствуете себя на удивление отдохнувшей, хотя спали в одежде, да еще слышали оглушительный голос, да еще среди ночи проснулись и какое-то время мастурбировали, чем последний раз занимались так давно, что даже микроклещи не помнят; обычно, насилуя себя, вы воображаете Гарри Гранта, но в эту ночь, когда белый пони доскакал до вершины холма, губы прошептали «Гарри», которое больше походило на «Ларри», о чем вы, впрочем, тут же забыли. Так или иначе, вы ощущаете прилив бодрости и сил и наивно верите, что во всеоружии готовы встретить любые сюрпризы нового дня.

Прошлепав на кухню, вы наливаете стакан томатного сока. В холодильнике – остатки яиц, купленных Белфорду. Будь у вас дети, эти яйца можно было бы пожертвовать для их праздничных забав. Может, Кью-Джо права насчет Пасхи? Что общего между ритуалом окрашивания и припрятывания символов материнства – и перипетиями драмы, окружающей распятие Христа? Разве что к Тайной Вечере подавались омлеты? Подумать только: самая известная трапеза в истории человечества, а никто понятия не имеет о содержании меню! Гурманы, наверное, с ума сходят от любопытства. Вам с братишкой однажды довелось искать пасхальные яйца в старой, просвистанной сквозняками квартире в центре города. Яйца подготовил Фред Мати – персонаж, мало похожий на пасхального кролика. Оба яйца он выкрасил в равномерно-густой экзистенциальный черный цвет.

5:50

Одно ясно и прозрачно, как вода в утренней ванне: у вас есть два варианта. Во-первых, можно покориться судьбе и стать безработной бомжихой или проституткой от замужества. А во-вторых, можно перейти в атаку. Последнее, судя по всему, означает игру на фьючерсах из расчета, что цены на нефть сначала поднимутся, а потом упадут; надо будет поставить заявку на Международной нефтяной бирже сразу после ее открытия в Лондоне – завтра в час ночи по сиэтлскому времени. У варианта с метанием нефтяных костей, в свою очередь, есть несколько путей развития. С помощью Ларри Даймонда можно, конечно, купить в долг. Но с вашим кредитом, который не толще позолоты на елочных шарах, электронные операции такого рода считаются риском, если не сказать – мошенничеством. Стоит где-то ошибиться, и загремишь в стальной отель. В вашем шатком положении допустимы лишь безупречно законные трансакции. Конечно, если человека загнать в угол…

Так или иначе, необходимо перебрать все потенциальные источники денег. Янтарная устрица шампуня садится на голову, и к тому времени, как намылена половина черных волос и треть седых, список источников готов.

1) Можно с убытком обналичить все оставшиеся инструменты на личном счету, что даст максимум десять тысяч. Ерунда. Мелочь. Карликовая сумма, по плотности не сравнимая с Сириусом-В.

2) Белфорд. Несмотря на глупое пристрастие к филантропии, любимый наверняка заначил кое-что под матрасом. Это очевидно. Он ведь собирается учиться на дурацкого социального работника, а пока учишься, надо на что-то жить. Тысяч сто – сто пятьдесят уж точно лежат у него на счету где-нибудь в тихом маленьком банке. Проблема в том, что Белфорд охотно согласится уступить часть этих денег оборванному лютеранскому миссионеру с дикими глазами, монотонно несущему слово Божие каким-нибудь равнодушным дикарям, скажем, в Тимбукту, а вот вам – дудки, не допросишься, хотя вы в отличие от миссионера гарантированно вернули бы ему всю сумму с процентами буквально через несколько месяцев.

3) Даймонд. Денежный рулон, которым он вчера размахивал, выглядел весьма внушительно. Правда, есть одна загвоздка. Даймонд, конечно, не склонен к показухе, однако толстый рулон вполне мог быть демонстрационным. Возможно, это все его сбережения до последнего цента. От таких отвязных типов чего угодно можно ожидать. Подобно Миликену и прочим сорванцам-восьмидесятникам, талантливым брокерам, которых капитализм наказал за то, что они были слишком хорошими капиталистами, Даймонд, наверное, припрятал в обеденной корзинке пригоршню-другую приличных камешков, перед тем как его вышибли с изумрудной шахты. Конечно, он почти десять лет не работал, разъезжает на ржавом мотороллере, одевается как пожилой рокер и живет в подвале под боулингом, но это еще не значит, что у него в жестянке от леденцов не хранится аппетитная пачка пятисотенных купюр. Вопрос только в том, согласится ли он иметь с вами дело? Трудно представить, чтобы старый пожарный конь не отозвался на последний удар набата. Правда, сейчас он с головой ушел в другие интересы, его волнуют странные вещи, свидетельствующие об утрате практической сметки, о метаниях нетвердого ума. Кто знает, вдруг он даже опасен? Он ведь такой… такой сексуально озабоченный! Причем отнюдь не в здравом и ответственном смысле. К тому же он либо притворяется, либо и вправду серьезно болен. Еще одно осложнение.

Надо признать: Белфорд – самый надежный вариант. Вы никогда еще не говорили с ним о ссуде, поэтому не уверены в отказе. К тому же есть способы смягчить его сердце. Например, беседа о будущем совместном житье, пусть даже без конкретных обещаний. Но чтобы наверняка открыть все шлюзы в бурлящей Белфордовой душе, надо доставить ему на блюдечке, живой и невредимой, драгоценную беглую макаку. Остановившись на этой мысли (и вымыв мочалкой из пупка комок свалявшихся ниток – неизбежный результат ночи, проведенной в одежде), вы принимаете решение: немедля отправиться в магазин и щедро инвестировать в эскимо банановых сортов.

Да, вы так и сделаете: до отказа набьете банановой вкуснятиной свою морозилку и морозилку своей подруги. А затем откроете в обеих квартирах фрамуги, запертые вчера после несанкционированных вторжений, и на каждом подоконнике разложите эскимо в качестве приманки. Вы также поместите желтые брикетики снаружи на карнизах, чтобы они блестели, как зубы заядлого курильщика; вы привяжете их к перилам балконов, чтобы они светили, как антикомариные фонарики на южном крыльце. Плавясь на солнце, эскимо пропитает банановым духом всю округу, как отрыжка исполинского Гарри Белафонте, и пресловутый маленький негодник, будучи не в силах противиться зовущей музыке запаха, неуклюжей вальсирующей походкой прибежит прямиком в вашу ловушку, причмокивая желтыми губами и встряхивая липким мехом.

Последним взмахом губки вы запечатываете адресованный самой себе промежный конверт. Затем, вытершись, попудрившись и помазавшись кремом, натягиваете золотистые трусики от «Кристиан Диор», а поверх надеваете средней длины шерстяную юбку от «Перри Эллис», белую шелковую блузку и темно-синий свитер от «Ральф Лорен». Вперед, за банановым эскимо! Вы бодро сбегаете по ступенькам – и в дверях сталкиваетесь с двумя очень серьезно настроенными офицерами полиции.

6:30

Первое, что приходит в голову: они пришли из-за Кью-Джо. Бедняжка попала в больницу, в морг, в тюрьму… Ладно, хватит прикидываться! Скажите правду, Гвендолин! Первое, что приходит в голову, – это что на «дискотеке» провели ревизию, и Познер сделал поспешные выводы: не дожидаясь ваших объяснений, он сообщил в комиссию по ценным бумагам и вызвал полицию. И лишь потом, когда страх отступил, вдоволь наигравшись с сердцем в веревочку, вы подумали о Кью-Джо. Справедливости ради заметим: вы не стали втихаря молиться, чтобы полиция пришла из-за нее.