Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 16)

– Мфгх! – выдавила я, пытаясь вытащить лицо из её чёрных волос, которые пахли дорогим шампунем и бензином. – Ты не могла бы… не душить м-меня…

– Ой! Чёрт! Прости! – Она мгновенно отскочила, поднялась и протянула мне руку, её лицо было одним большим, смущённым извинением. Я, всё ещё в ступоре, позволила ей поднять себя. Она отряхнула меня, как котёнка. – Виновата, виновата! Я иногда забываю про свою силу. Ты в порядке?

– Кажется, да, – прохрипела я, поправляя куртку и чувствуя, как паника медленно, очень медленно отступает, сменяясь полным недоумением. – А ты… кто?

– Я – Лив! Лив Хантер! – объявила она, сверкнув белоснежной улыбкой. – Подруга Кайла. Его лучшая и, пожалуй, единственная адекватная подруга, – добавила она с лёгким сарказмом. – Я искала тебя с того самого дня, как этот болван позвонил мне, бормоча что-то про «ангела с Сагарбрук-драйв». Хотела отблагодарить лично за то, что ты не дала ему сдохнуть в луже. А потом выяснилось, что ты тут учишься! Это же знак, ясно как день! Судьба! Мы просто обязаны подружиться!

Она говорила быстро, энергично жестикулируя, и её энтузиазм был таким заразительным и таким неожиданным, что я не могла ничего сказать, только смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

– Я, кстати, тоже первокурсница, – продолжала Лив, как ни в чём не бывало. – Только у меня направление «Клиническая психология». Разбираться в повреждённых мозгах – моя страсть. Начинать, правда, приходится с мозга своего лучшего друга, – она вздохнула, но глаза смеялись. – Ну что, Эддисон Локвуд, героиня моего непутевого Кайла, пойдём выпьем кофе? Ты выглядишь так, будто тебе нужно что-то горячее и сладкое. А мне нужно всё о тебе разузнать. Ну, кроме того, что ты сильная духом самаритянка. Хотя это уже о многом говорит.

Она подмигнула мне, взяла свой шлем под мышку и сделала широкий, приглашающий жест в сторону кампуса. Я стояла, всё ещё переваривая этот водоворот событий: от страха смерти до объятий с таинственной красавицей на мотоцикле, которая оказалась… просто Лив. Подругой Кайла. Которая искала меня, чтобы подружиться.

Мир окончательно перевернулся с ног на голову. Но теперь, глядя на её открытую, добрую улыбку, этот переворот почему-то не казался таким уж страшным. Скорее… странно обнадёживающим.

Я слабо кивнула.

– Кофе… да, пожалуй. Только, пожалуйста, без новых воздушных атак.

– Обещаю! – засмеялась Лив, и её смех был громким, искренним и таким же тёплым, как обещанный кофе. – Пошли. Там есть место, где делают карамельный раф, от которого плавятся мозги. Идеально для первого знакомства.

Глава 12. Не бойся

Мы устроились в самом конце зала «Старбакс» на Church Street, у стены, заросшей зелёными растениями в горшках. Лив откинулась на спинку кресла, скинула кожанку на спинку, и в её простой чёрной футболке открылись тонкие, но сильные руки, покрытые татуировками-надписями на языках, которых я не знала. Она выглядела как персонаж из другого кино. Я же сидела, съёжившись в своём старом свитере, чувствуя себя мышкой, забравшейся в клетку к экзотической птице.

– Меня воспитывал дед, – начала Лив неожиданно, без предисловий, крутя в пальцах пустой бумажный стаканчик от эспрессо. – Родители… их нет в картине. Дед – бывший военный медик. Он научил меня двум вещам: разбираться в людях по пульсу и никогда не жаловаться. Поэтому я тут, – она кивнула в сторону кампуса за окном. – Клиническая психология. Хочу понимать, что ломается внутри, до того, как человек сломается снаружи. А ещё он научил меня кататься. На мотоцикле. Говорил, что скорость очищает голову лучше любой медитации. Он был прав.

Она говорила увлечённо, но её рассказ был как пресс-релиз – яркий, сдержанный, но выверенный. Ни одного лишнего слова. Ни одной слабой точки.

– А этот… – она указала пальцем на одну из татуировок, «аль-хамиду лиллях» арабской вязью, – сделала после первой самостоятельной поездки по побережью. Просто потому, что могла. Кофе обожаю чёрный. Как дед заваривал в походном котелке. Горький, крепкий, настоящий. Вся эта сладкая блевотница, – она презрительно махнула рукой в сторону меню с сиропами, – не для меня.

Я слушала, заворожённая. Она рисовала картину идеальной, сильной, независимой девушки. И всё в этой картине было правдой. Но было в ней что-то… намеренное. Слишком уж цельное.

И тут я заметила. Она упомянула деда, учёбу, мотоцикл, кофе… но за весь монолог ни разу не сказала «Кайл». Когда рассказ подходил к месту, где по логике должен был появиться он, она либо ловко перескакивала на другую тему, либо обобщала.

Например:

– …и когда я поняла, что хочу помогать людям, а не просто ставить диагнозы, мне потребовался… испытуемый, так скажем. Кто-то, кто не боится показать свои дыры в голове. Повезло найти такого.

Или:

– А мотоцикл – это моя терапия. Особенно когда нужно выветрить из головы чужой негатив. Некоторым моим знакомым этого очень не хватает.

Это было странно. Она искала меня, чтобы «отблагодарить за спасение Кайла». Она называла его своим лучшим другом. Но сейчас, говоря о себе, она будто вырезала его из картины ножницами. Словно само его имя, его присутствие в её истории было… запретной зоной. Либо слишком болезненной, либо слишком важной, чтобы выносить на свет за столиком в кафе.

Я не стала спрашивать. Просто отметила про себя этот разрыв. Лив Хантер, с её чёрным кофе, мотоциклом и стальными нервами, была крепостью. Но в этой крепости, похоже, была одна потайная комната, доступ к которой имел только один человек. И она тщательно скрывала даже сам факт её существования.

– Понимаешь, Эдди, – закончила она свой рассказ, снова сверкнув открытой улыбкой, которая, как я теперь понимала, была её лучшим доспехом, – мир полон сломанных людей. Главное – не дать им сломать тебя. И всегда иметь быстрый способ сбежать, – она кивнула в сторону окна, где стоял её чёрный мотоцикл.

Она говорила о мире. Но глядя на то, как она избегала четырех букв – К-а-й-л – я подумала, что её главное убежище, возможно, не железный конь за окном, а «оболтус», о котором она так не хотела говорить.

Мои мысли кружились вокруг этого странного умолчания. Почему человек, который так легко говорит о потере родителей, о деде-военном, о своих страхах и победах, так тщательно обходит одну-единственную тему? Что такого в Кайле, что его имя стало невидимой стеной в её рассказе? Я смотрела в её чёрные, бездонные глаза, ища ответа, и совсем отключилась от реальности.

– Эдди? Эй, земля! Эддисон Локвуд, приём!

Я вздрогнула. Лив щёлкала пальцами прямо перед моим носом, её брови были комично подняты. Я покраснела.

– Прости! Я… задумалась.

– Это видно, – она усмехнулась. – Я уже третий раз спрашиваю: а ты уже познакомилась с королём нашего регбийного Олимпа? С его ледяным величеством?

Мне потребовалась секунда, чтобы перевести вопрос.

– С Декланом? – уточнила я.

– Ну конечно с ним. С Блейкмором.

Я кивнула, глотая комок в горле. Вспомнился укол, голый зад, холодные стены его квартиры и его тяжёлый, оценивающий взгляд.

– Да. Кое-как познакомились.

Лив откинулась на спинку кресла, её выражение стало задумчивым.

– Он… очень хороший парень. Где-то глубоко внутри. Преданный, умный, целеустремлённый до безумия. Но иногда… – она вздохнула, – иногда он больший оболтус, чем Кайл в свои самые безбашенные моменты. Только оболтус специфический. Не от глупости, а от… упрямства. От убеждения, что мир должен гнуться под его правила. И от страха, что это не так.

– А ты? – неожиданно спросила Лив, перебивая мои мысли. – Кроме спасения промокших регбистов чем живёшь, Эддисон Локвуд?

Вопрос застал меня врасплох. Обычно я отмалчивалась или говорила об учёбе. Но что-то в её открытом, лишённом жалости взгляде заставило меня ответить чуть честнее.

– Я… у меня есть младшая сестра. Мэйси. Ей девять. Я ею очень горжусь, – сказала я, и голос сам по себе стал теплее. – И я… пишу песни. Стихи, которые хочется петь.

Я замолчала, ожидая усмешки или вежливого кивка. Но Лив наклонилась вперёд, её глаза загорелись искренним интересом.

– Серьёзно? Это же круто! И что, где-то выступаешь?

– Нет, – я покачала головой, снова ощущая знакомую горечь. – Только для себя. И для Мэйси. Но… кажется, я хочу начать делиться ими. В интернете. Создала даже… страничку одну. Глупо, наверное.

– Это не глупо! – отрезала Лив так резко, что я вздрогнула. – Это смело. Выложить то, что болит или радуется у тебя внутри, на всеобщее обозрение… это поступок. Дай ссылку, когда выложишь что-то первое. Обещаю, буду первым подписчиком и самым свирепым фанатом. Устрою флешмоб.

Она сказала это с такой уверенностью, как будто речь шла не о моих жалких потугах, а о настоящем музыкальном дебюте. И в этот момент, под её прямым, ободряющим взглядом, моя идея с аккаунтом «Addison Ray» перестала казаться просто побегом. Она стала чем-то вроде… шага. Маленького, но своего.

Я слабо улыбнулась.

– Хорошо. Дам знать.

– Договорились, – Лив ударила ладонью по столу, словно скрепляя сделку. – А теперь давай, расскажи про песни. О чём они? О большой любви и разбитых сердцах? – она подмигнула.

И странное дело – я начала рассказывать. О дожде, о свете в окне, о чувстве, когда держишь за руку того, кому доверяешь. Говорила сбивчиво, краснея, но говорила. А Лив слушала. И в этом шумном «Старбаксе», за столиком у стены, впервые за долгое время я почувствовала, что могу быть не только Эдди – нянькой, домработницей, бледной тенью в университетском коридоре. Что я могу быть Эддисон, которая пишет песни. И что, возможно, кто-то, кроме Мэйси, захочет их услышать.