Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 13)
Он бормоча «Удачи!», выскочил обратно в подъезд, захлопнув дверь.
Мы остались одни. Я, в одних шортах, весь в поту от боли, и эта незнакомка, которая казалась ещё меньше в просторной, пустой прихожей моей квартиры.
Я обвёл её взглядом, пытаясь понять. Она не выглядела как медработник. Совсем.
– А… э… вы же точно врач? – спросил я, и собственная неуверенность прозвучала в голосе, разозлив меня. – Сколько вам лет?
Она вздрогнула, будто я её ударил, но подняла подбородок. Её голос, когда она ответила, был тихим, но чётким:
– Спокойно. Мне восемнадцать. Умею всё, наверное. Вам точно первая помощь нужна? Вы стоите живой и здоровый.
В её тоне прозвучала такая сдержанная дерзость, что у меня на миг отступила даже боль. Она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда.
– Пойдём.
Я привёл её в комнату, кивнул на тумбочку, где лежали шприц, ампула с обезболивающим, спирт. Без лишних слов, движимый только животным желанием избавиться от боли, я снял шорты и приспустил боксеры, обнажив левую ягодицу. Рутинная, унизительная процедура.
Я обернул голову. Она стояла неподвижно, её лицо застыло в чистейшем, неподдельном шоке. Глаза были огромными, губы чуть приоткрыты.
– В чём дело? – процедил я, уже раздражённо.
– Может, дело в том, что вы молча сняли трусы и показываете мне свой зад? – выпалила она.
Глупая, внезапная волна жара хлынула мне в лицо. Твою мать. Себ всегда делал это. Я… я не подумал. Осознание своей бестактности, своей грубости, ударило с неожиданной силой. Я потянул боксеры обратно, но было поздно.
– На тумбочке лекарства, – пробормотал я, отводя взгляд к окну. – Мне нужен укол. В мышцу.
Я услышал, как она сделала глубокий, немного дрожащий вдох. Потом шаги. Шуршание пакета. Она спросила тихо:
– Где у вас туалет? Чтобы руки помыть.
Я объяснил. Пока она была там, я лежал, глядя в потолок, стиснув зубы. От стыда и от боли. От этой нелепой, унизительной ситуации.
Она вернулась. Деловито набрала лекарство в шприц, выпустила пузырёк воздуха. Открыла спиртовую салфетку. И тут её движения изменились. Они стали… мягкими. Аккуратными. Она подошла ближе, и я почувствовал лёгкое, прохладное прикосновение салфетки к коже. Она обеззараживала место укола медленными, бережными круговыми движениями. Её пальцы были холодными от воды, но самое прикосновение было неожиданно… заботливым. Не таким, как у Себастьяна, который делал всё быстро, резко, функционально. Это было иначе. От этого странным образом становилось… не так страшно.
Её рука остановилась. Я замер, внутренне сжавшись. Вот сейчас. Сейчас будет больно. Я приготовился к знакомому жгучему укусу, к тому, как мышца сведётся судорогой…
Но ничего не произошло.
– Вот и всё, – тихо сказала она, отступая и закрывая шприц колпачком.
Я медленно повернул голову, не понимая.
– В смысле – всё?
– Я сделала вам укол, – ответила она, уже убирая использованные материалы в пакет. – Вы не почувствовали?
Не почувствовал. Совсем. Только её бережное прикосновение. Волна облегчения – сначала физического, потому что адреналин от ожидания боли схлынул, а потом и другого, более глубокого – накатила на меня с такой силой, что я на мгновение закрыл глаза. Потом открыл их и посмотрел на неё. Она стояла, убирая со стола, её профиль был сосредоточенным и спокойным.
– Спасибо, – сказал я, и слово прозвучало непривычно искренне. – Правда. Спасибо. А как тебя зовут?
Она закончила убирать и повернулась ко мне. Теперь она смотрела на меня с каким-то странным, изучающим выражением. Как будто видела что-то, чего я сам не замечал.
– Эддисон, – чётко произнесла она. – Разве вы не понимаете?
В голове что-то щёлкнуло. Слово «понимаю» зависло в воздухе.
– Что не понимаю? – спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Она сделала маленький шаг навстречу.
– Мы сегодня виделись с вами. На поле для регби.
Картинки начали складываться в голове с пугающей, неумолимой ясностью. Светлые волосы. Карие глаза. Невысокий рост. Робкая, но упрямая осанка. Рассказ Кайла: «Она меня спасла, Дек! Забрала с улицы, отпоила чаем, постирала мои вонючие вещи!». Его восхищённые, почти нежные интонации. Его просьба «не пугать её, она классная».
И эта же девушка только что… видела меня в самом беспомощном и унизительном свете. Делала мне укол. Видела мой голый зад.
Кайл, чтоб его. Чтоб его трижды. Он привёл её сюда. Привёл её.
Я медленно поднялся с кровати, потягиваясь уже без прежней осторожности. Мышцы на месте укола лишь слабо ныли, призрачно, по сравнению с тем, что было. И в этот момент я увидел ее как будто заново. Она стояла у тумбочки, собирая пакет, и в свете настольной лампы я разглядел то, что упустил в прихожей от боли и раздражения.
Она была маленькой. Почти хрупкой. Ее плечи казались узкими под простой футболкой, ключицы резко вырисовывались. А лицо… Обалдеть. У нее было милое личико. Нежное. С мягкой линией скул, прямым носиком и этими большими, темными глазами, которые сейчас были опущены, скрывая выражение. В уголках губ застыла какая-то серьезная, сосредоточенная складка. От нее пахло мылом и, кажется, еще слабым, едва уловимым запахом малины. Это было… непривычно.
Она резко подняла на меня взгляд, поймав мое наблюдение.
– Не могли бы вы позвонить Кайлу? – сказала она четко. – Я оказала первую помощь. Мне нужно возвращаться домой.
Ее тон вывел меня из оцепенения.
– Без проблем, – ответил я, голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то странно дрогнуло.
Я достал из кармана шорт телефон. Слава богам (или моему росту), с ее уровня она не могла разглядеть экран, даже если бы попыталась. Я нажал на боковую кнопу. Экран остался черным. Но я с естественным видом поднес аппарат к уху, сделав легкую, деловую гримасу.
– Кайл, – сказал я в мертвый микрофон, глядя куда-то в сторону окна, чтобы избежать ее взгляда. – Скоро вернешься?
Я сделал паузу, будто слушая, хотя в ушах стояла лишь тишина и собственное неровное дыхание.
– А, понятно, – кивнул я с якобы легким раздражением. – Ладно.
Я «отключился» и засунул телефон обратно в карман. Потом посмотрел на Эддисон. Она смотрела на меня ожидающе, ее брови были чуть приподняты.
– Не повезло, – развел я руками, в голосе прозвучала нарочитая, легкая беспомощность. – В ближайший час его точно не ждать. Просил извиниться.
Я произнес последнюю фразу, едва заметно улыбнувшись уголком губ.
– Присаживайся, – повторил я. – Не стесняйся.
Я сам сел на высокий табурет у кухонного острова. Через секунду она, не споря, медленно опустилась на соседний, оставив между нами дистанцию. Она сжимала ремешок своей дешёвой сумки так, что пальцы побелели. Она явно не хотела здесь быть. Но осталась. Потому что я сказал.
Она не спорит.
Мысль ударила, странная и резкая. Это завело. И бесило. Потому что в этом молчаливом подчинении не было ни капли покорности. Было решение – не усугублять. И это решение я за неё принял. Контроль. Но какой-то кислый, не приносящий удовлетворения.
– Чай? Вода? – спросил я сухо.
– Нет, спасибо, – она покачала головой, не глядя на меня.
Пауза повисла тяжёлая, неловкая, как влажная простыня. Были только мы двое и всё, что я о ней не знал, и всё, что она, вероятно, обо мне думала.
Она нарушила тишину первой. Её голос был тихим, но не дрогнул.
– Вы всегда… так с людьми разговариваете?
– Как? – я прищурился, готовый к колкости.
– Будто они вам что-то должны. Или мешают.
Я хотел отшутиться. Сказать что-то вроде «только когда они врываются ко мне домой». Но не смог. В её тоне была та же прямая, неудобная честность, что и у Кайла, только без его тепла.
– Когда больно, – сказал я срывающимся голосом, глядя мимо неё, на панорамное окно, за которым горел ночной город, – нет времени на вежливость.
Она кивнула, как будто это был разумный, хотя и неприятный, ответ.
– Тогда вам стоит почаще болеть, – сказала она спокойно. – Вы становитесь… тише.
Это прозвучало как пощёчина. Тихой, но меткой. Она видела того, кто только что корчился от боли на кровати. И её наблюдение было точнее любого скальпеля.
Я отвёл взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. От стыда. Странного, непривычного стыда.