Том Нортон – Игра сердец (страница 2)

— Да!

Я выбежала обратно, чмокнула её в щёку — она пахла духами и утренним кофе — и снова вылетела на улицу.

В этот раз я бежала всю дорогу и влетела в школьные ворота за минуту до звонка.

Сердце колотилось. В ушах шумело. Но тетрадь была со мной.

Внутри Branston College пахнет деревом, мелом и чуть-чуть — школьным обедом, хотя до обеда ещё далеко.

Коридоры широкие, с высокими потолками. Стены выкрашены в бледно-зелёный, который должен успокаивать, но на самом деле просто навевает скуку. На стенах висят стенды: расписание матчей регбийной команды, объявления литературного клуба, чьи-то потерянные варежки приколоты кнопкой с надписью «Найди меня».

Я люблю здесь бродить, когда никого нет. Но сейчас звонок уже прозвенел, и я влетаю в кабинет истории, плюхаюсь на своё место у окна и пытаться отдышаться.

— Мисс Брук, — мистер Атвуд смотрит на меня поверх очков, — вы оказали мне честь своим появлением.

Класс хихикает. Я краснею и утыкаюсь в учебник.

Мистер Атвуд старый. Он рассказывает про промышленную революцию так, будто сам там был. Монотонно, нудно, с длинными паузами, когда он смотрит в окно и, кажется, забывает, где мы находимся.

Где-то на середине рассказа про паровые машины я начинаю проваливаться. Это особенное состояние. Ты вроде сидишь, смотришь на доску, даже киваешь иногда. А на самом деле ты уже не здесь. Глаза закрываются сами. Голова становится ватной. Ты слышишь голос учителя как сквозь воду, а перед глазами начинают плыть картинки из того, что писала ночью.

Сегодня ночью я писала сцену, где героиня убегает из дома. Она бежит по полю, и трава мокрая от росы, и ветер в лицо, и она не знает, куда бежит, но знает, что назад нельзя.

— ...и таким образом, — голос Атвуда прорывается сквозь туман, — паровой двигатель изменил не только производство, но и...

Я дёргаюсь и открываю глаза. Кажется, я всё-таки заснула. На секунду. Или на пять минут. Чёрт.

Ручка выскользнула из пальцев и оставила жирную чёрточку на странице. Я смотрю на неё и думаю: папа бы сказал, что это боевое ранение. Он всегда так говорил про мои кляксы.

— Элис!

Я поднимаю голову. Передо мной стоит Изабель.

Изабель Роуз. Моя лучшая подруга. У неё рыжие волосы, собранные в вечно растрёпанный пучок, зелёные глаза и такие веснушки, что кажется, будто кто-то рассыпал по лицу корицу. Она высокая, худая, всегда жестикулирует и говорит громче, чем нужно.

— Ты где витаешь? — спрашивает она и садится рядом на подоконник. — Перемена уже пять минут идёт.

Я оглядываюсь. Класс почти пустой. Атвуд сидит за своим столом и пьёт чай из термоса. Несколько человек толпятся у окна.

— Задумалась, — говорю я.

— Ага, — Изабель закатывает глаза. — Ты не задумалась. Ты спала. Я видела. У тебя рот приоткрылся.

— Не приоткрывался!

— Приоткрывался. Совсем чуть-чуть. Очень мило.

Я пихаю её в плечо. Она смеётся.

У нас с Изабель по-разному устроено расписание, потому что в британских школах ты выбираешь часть предметов сам. У нас есть обязательные — английский, математика, естествознание, физра. А есть те, что выбираешь на свой страх и риск. Я взяла историю, французский и литературу (литература и так обязательная, но у нас она расширенная, если хочешь сдавать экзамен). Изабель взяла искусство, психологию и драму.

Поэтому наши уроки пересекаются не всегда. «Пересекаются» — это значит, что в какие-то дни мы ходим на одни и те же предметы, в какие-то — расходимся по разным кабинетам. Иногда мы не видимся целый день, если не найдём друг друга на перемене. А иногда торчим вместе на скучной математике и передаём записки.

Сейчас как раз тот момент, когда мы обе свободны и можем просто сидеть на подоконнике.

— Ну как? — Изабель наклоняется ближе и понижает голос. — Пишешь?

Я смотрю на неё. У неё глаза горят. Она правда хочет знать.

Изабель — единственная, кто знает про мою книгу. Ну, не считая мамы, но маме я показываю только те куски, где точно ничего страшного. А Изабель я однажды показала целую главу. Она читала и молчала так долго, что я чуть не умерла от страха. А потом подняла глаза и сказала: «Элис, это... это же можно читать взахлёб. Как настоящую книгу».

С тех пор я иногда даю ей почитать. Но только то, что сама считаю готовым. Остальное прячу.

— Пишу, — говорю я тихо. — Медленно.

— Сколько уже?

— Страниц тридцать. Но это черновик. Там половину выкинуть надо.

— Не надо выкидывать, — она машет рукой. — Всё надо оставлять. Потом решишь.

Я улыбаюсь. Изабель верит в меня больше, чем я сама.

— А о чём там? — спрашивает она. — Ты не рассказывала.

— О девушке, Эддисон, — говорю я. — Которая убегает из дома.

— Почему?

— Потому что её не понимают.

Изабель смотрит на меня внимательно. Потом кивает.

— Звучит как ты.

— Это не я, — быстро говорю я. — Я не убегаю.

— Пока не убегаешь, — она подмигивает. — Ладно, дашь почитать, когда ещё напишешь?

— Дам.

— Честно?

— Честно.

Она довольно улыбается и спрыгивает с подоконника.

— Пошли в столовую, пока там очереди нет. У них сегодня, говорят, кексы с шоколадом.

Я собираю вещи и иду за ней. И только у двери оборачиваюсь на окно. За окном школьный двор. Пусто. Только ветер гоняет листья. И на секунду мне кажется, что я вижу на скамейке у входа в спортзал чью-то фигуру. Сидит один, смотрит в телефон. Но я отворачиваюсь и иду за подругой. Кексы с шоколадом важнее.

Последний урок — французский — я просто выживала.

Мадам Дюпон говорила что-то про неправильные глаголы, а у меня в голове была каша. Глаза слипались. Я три раза написала одно и то же предложение, потому что забывала, что уже его написала. В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю в окно и считаю ворон на крыше соседнего дома.

— Мисс Брук, — голос мадам Дюпон прозвучал как гром среди ясного неба. — Répétez, s'il vous plaît. (Повторите, пожалуйста.)

Я даже не поняла, что повторять. Просто открыла рот и выдала первое, что пришло в голову:

— Je ne sais pas. (Я не знаю.)

Класс засмеялся. Мадам Дюпон вздохнула так тяжело, будто я лично испортила ей всю жизнь.

— Хотя бы честно, — сказала она и махнула рукой. — Идите уже. Все идите.

Я вылетела из класса быстрее всех.

Изабель ушла ещё час назад. У неё в среду короткий день — только искусство и драма, а потом она летит домой, потому что её мама работает из дома и требует, чтобы обедали вместе. Изабель говорит, что это занудно, но я ей завидую. Мы с мамой обедаем вместе только по воскресеньям.

Я вышла на улицу и поняла, что не хочу домой.

Дома пусто. Мама до шести. Холодильник полный, но есть одной грустно. И потом, если я приду сейчас, я лягу и усну, а мне нужно писать.

Я побрела куда глаза глядят и через пять минут оказалась у стадиона. Точнее, у регбийного поля. У нас в колледже оно своё, с трибунами и даже с табло. Днём тут всегда кто-то есть. Сейчас как раз тренировка.

Я зачем-то поднялась на трибуны и села на верхнюю скамейку, подальше от всех.

Внизу бегали здоровые парни в форме. Они орали, толкались, падали в грязь, вставали и снова бежали. Кто-то свистел в свисток. Мяч летал туда-сюда, но я никак не могла понять, по какому правилу.