Том Нортон – Игра сердец (страница 1)
Том Нортон
Игра сердец
Пролог
Я не сплю почти каждую ночь.
Не то чтобы меня мучила совесть или я переживал из-за девчонок. Просто организм отвык. С десяти лет, как отец отдал меня в регбийную секцию, я живу по режиму. В девять подъём, в одиннадцать отбой. А сейчас мне восемнадцать, и режима больше нет, а привычка осталась. Лежу и смотрю в потолок.
Сегодня была игра. Товарищеская, но тренер сказал: «товарищей» на поле не бывает. Мы выиграли 24:12. Я занес две попытки. В раздевалке все орали, хлопали по спинам, кто-то включил музыку с телефона. Джейк, наш капитан, крикнул: «Хоторн, ты тащишь!» Я улыбнулся и отвернулся, будто разбираю бутсы.
Дома отец сидел на кухне. Он не смотрел запись, но уже всё знал. У него есть какой-то нюх на регби. Мать говорит: «он же твой отец, он чувствует». А я думаю: просто он живёт этим. И мной.
— Как игра? — спросил он, не поднимая головы от газеты.
— Выиграли.
— Счёт?
— 24:12.
— Твой вклад?
— Две попытки.
Он кивнул и отложил газету. Посмотрел на меня тем взглядом, который я знаю с детства. Оценивающим. Будто я не сын, а игрок, которого можно продать или не продать.
— В защите проваливался на тридцатой минуте, — сказал он. — Я по голосам на трибуне понял. Тренер орал?
— Орал.
— Значит, есть над чем работать. Завтра дополнительная.
Я кивнул. Я всегда киваю.
Сейчас три ночи. Я сижу на подоконнике в своей комнате и читаю.
Это единственное время, когда меня никто не видит. Ни отец, ни тренер, ни ребята из команды. Никто не скажет: «Хоторн, книжки читаешь? Ты чего, как девчонка?» У нас в команде не принято читать. Принято таскать железо, пить протеиновые коктейли и обсуждать девчонок.
Книгу я прячу под матрас. Сейчас это Драйзер. «Американская трагедия». Название дурацкое, но внутри про парня, который хотел пробиться наверх и всё испортил. Я читаю и думаю: а я бы смог? Пробиться? Или тоже испортил бы?
Я закрываю книгу и смотрю в окно. За окном школьный двор. Branston College. Днём там шумно, а сейчас тихо. Только фонари горят и ветер качает ветки.
Иногда мне кажется, что я живу две жизни. Днём я Лео Хоторн — регбист, надежда команды, парень, на которого все смотрят, когда он входит в комнату. А ночью я просто Лео, который сидит на подоконнике и читает про чужие трагедии, потому что свои рассказывать не умеет.
Я тру костяшки. Пластырь отклеился, ранка чешется. Завтра на тренировке опять разобью. Отец говорит: «Без крови нет победы». Наверное, он прав.
Ладно. Надо поспать хотя бы пару часов.
Я прячу книгу обратно под матрас, ложусь и снова смотрю в потолок.
Глава 1
Будильник прозвенел три раза, прежде чем я поняла, что это не сон, а реальность.
Я ненавижу будильники. Они всегда звонят не вовремя. Особенно когда ты легла в два ночи, потому что дописывала главу, а потом не могла уснуть, потому что придумала, как переписать диалог, и крутила его в голове до трёх.
Я села на кровати и попыталась открыть глаза. Получалось плохо.
За окном было серо. Бирмингемское утро — это всегда серо. Иногда мокро. Редко солнечно. Но сегодня просто серо, и на том спасибо.
Наша квартира маленькая, но мама говорит — уютная.
Две комнаты: её спальня и моя. Гостиная, она же кухня. Одно окно выходит на улицу, второе — во двор, где соседи сушат бельё и иногда ссорятся. У нас чисто, светло, на подоконниках цветы. Мама любит герань, потому что она неприхотливая. «Как я», — смеётся она.
Мы не бедные. Мама работает бухгалтером в небольшом отеле в центре. У неё свой кабинет, компьютер, папки с отчётами и строгие блузки. Она говорит, что цифры — это тоже творчество, просто никто не понимает. Я не спорю. Наверное, ей виднее.
Просто иногда я думаю: как можно любить цифры так же, как я люблю слова?
Я натянула джинсы, замоталась в огромный серый свитер, он пахнет домом и маминым кондиционером для белья — и вышла на кухню.
Мама уже стояла у плиты.
— Доброе утро, соня, — сказала она, не оборачиваясь. — Омлет будешь?
— Ага.
Я села за стол. На столе уже стояла тарелка с тостами, масло, джем. Мама умеет делать утро нормальным, даже когда всё плохо. Это её талант.
— Сколько ты спала? — спросила она, переворачивая омлет.
— Достаточно.
— Элис.
— Мам.
Она вздохнула и поставила передо мной тарелку.
— Семестр только начался. Не загоняй себя.
Я кивнула и запихала в рот кусок омлета. Она права, конечно. Семестр начался две недели назад.
Литература. История. Французский. Школьная газета — я там пишу маленькие заметки, ничего серьёзного, но редактор вечно требует переделывать. И ещё подготовка к экзаменам, до которых вроде далеко, но учителя уже пугают.
А ещё книга. Моя книга. Которая никому не нужна, кроме меня.
Я доела омлет, запила чаем, чмокнула маму в щёку и схватила рюкзак.
— Я побежала!
— Удачи! — крикнула мама из кухни.
Я вылетела в подъезд, хлопнула дверью, скатилась по лестнице с третьего этажа — лифт у нас вечно ломается — и выскочила на улицу.
Наша улица тихая. Домики в два-три этажа, машины вдоль тротуара, кошка на подоконнике в соседнем доме. До Branston College идти минут десять, если не плестись.
Я уже свернула за угол и почти дошла до школьных ворот, как вдруг остановилась как вкопанная.
Рюкзак.
Я открыла его и застыла. Тетради не было. Не просто тетради. В синей обложке, потрёпанной по углам. Где я пишу уже третий год. И ручки. Той ручки.
Папа подарил мне её, когда мне было одиннадцать. За год до того, как он умер. Простая чёрная ручка, «Parker», с чуть стёртым золотом на колпачке. Он сказал: «Писателю нужно хорошее орудие труда». Я тогда засмеялась: «Пап, я не писатель». А он ответил: «Пока не писатель. Но будешь».
Я развернулась и побежала обратно так быстро, как никогда не бегала на физкультуре.
Влетела в подъезд, взлетела по лестнице, ворвалась в квартиру.
Мама стояла в прихожей и надевала туфли.
— Забыла? — спросила она спокойно.
— Тетрадь, — выдохнула я, влетая в свою комнату.
Она лежала на столе. Синяя обложка, потрёпанные углы. Рядом — ручка.
Я схватила их, прижала к груди на секунду и выдохнула.
— Всё в порядке? — крикнула мама из прихожей.