Том Холт – Шестнадцать способов защиты при осаде (страница 29)

Нико передал мне все, что вызнал у Артавасдуса, который был на стене в момент начала бомбардировки – в пяти башнях от того места, где стоял я. Как только с неба посыпались камни, он побежал вдоль зубцов, останавливаясь только тогда, когда кусок камня прострачивал дорожку в паре шагов от него. На его месте я или любой нормальный человек прыгнул бы после такого в укрытие, придерживая портки, но Артавасдус не был бы Артавасдусом, если бы не остался там – внимательно наблюдать и делать заметки. Он быстро сообразил, что враг пытается пробить брешь, чтобы проникнуть внутрь. Но камни, ударившиеся о нижнюю часть стены, просто отскочили, причинив лишь незначительный ущерб. Лишь те, что угодили выше, в парапет, оставили серьезные повреждения – ведь стена была укреплена только снизу. Таким образом, в реальных боевых условиях требушеты могли разрушить парапет и зубцы, но не могли ничего пробить. Как только Артавасдус понял это, он перестал беспокоиться. Всего с семью машинами врагу потребовалось бы очень много времени, чтобы нанести значимый урон и пробить оборону; единственной же позицией противника, где требушеты были бы в безопасности от наших катапульт, оставался этот проклятый холм. Короче говоря, если требушеты не смогут пробить стену настолько, чтобы впустить солдат, самое большее, чего они смогут добиться, – на какое-то время попортить жизнь некоторым из нас.

Такова была история Артавасдуса, пересказанная мне Нико, которому, похоже, и в голову не приходило, что есть что-то удивительное в человеке, стоящем неподвижно и прямо как сосна во время обстрела тяжелыми каменными снарядами, – при условии, что он занят полезными наблюдениями, из которых будут извлечены ценные выводы. Таковы имперцы – именно поэтому я не могу их по-настоящему ненавидеть, хотя они разоряют и насилуют землю и считают подобных мне мусором. Есть старое выражение, клич всех восстаний рабов, протестов и социальных войн: черви земли против львов. И да, робуры – хищники, полагающие своим правом калечить и убивать, и если они что-то дают взамен, то ненамеренно, как перепадает падальщикам что-то от львиной добычи. И все же, если выбор стоит между львами и волками, лисами, шакалами, – я всегда выберу львов. То, что они делают, не имеет оправдания – но у них есть стиль.

Итак, на чем мы остановились? Паника закончилась. Требушеты уничтожены, стена до сих пор стоит, я жив, Фаустин взял на себя управление Городом. Катастрофа, то есть взрывное устройство замедленного действия, готовое вот-вот разорваться. Как Бог даст, он пытался вести дела правильно. Ему хотелось увидеть на моем лице благодарное (может быть, восхищенное даже) выражение, когда я приду в себя; чтобы первое, что я услышал, – злодей, напавший на Айхму, уже в тюрьме, ждет суда и казни. Поэтому Фаустин велел кому-то из городских часовых – часовых, вы только подумайте, – отправиться к «Собачьему дуэту» и там разобраться, кто виноват. Излишне говорить, что, когда они туда добрались – никого уже не было, кроме самой Айхмы, врачей и сестер, которых Синие посадили смотреть за ней. Часовые надавили на докторов – но те, как выяснилось, прибыли на место сильно позже, то есть не могли ничего такого увидеть и услышать. Тогда люди Фаустина, храни их Господь, разбудили впервые с тех пор нормально уснувшую Айхму и спросили у нее. Само собой разумеется, она им ничего не сказала, и они пригрозили ей тюрьмой за препятствование правосудию, после чего она велела им убираться куда подальше. Не найдя ничего лучше, они кинулись в штаб Синих и начали просто арестовывать кого попало. Конечно, такой произвол чуть не привел к бунту, и лишь невероятная выдержка Синих, их общественный дух и личное вмешательство самого Арраска помогли часовым уйти живыми – пусть и слегка потрепанными.

Фаустин тогда понял, что избрал неверный курс. В чем именно пролетел – не понял, но общее направление ветра уловил. Сменив тактику, он объявил награду тому, кто сдаст преступника, – пять тысяч гистаменонов. За час набралась сотня свидетелей, клявшихся и божившихся, что всё видели своими глазами… всё в таком духе. Пока Фаустин был занят разбираясь с этими идиотами, к нему пришел человек из Зеленых, действительно бывший там, и назвал настоящее имя – Солиспер.

Не забывайте, мы о Фаустине говорим. Он немедленно проверяет реестры – в городе всего один Солиспер, и он посылает группу из двадцати часовых арестовать его. Что ему следовало сделать – что сделал бы любой дурак на его месте; что сделала бы любая домашняя крыса дурака – это спросить Лонгина (раз заложил информацию кто-то из Зеленых), не знают ли они, кто такой этот Солиспер. Тогда Лонгин сказал бы ему – знаю, это мой отец.

Со времен Бунта Победы утекло много воды, и, возможно, народ в Верхнем городе уже и забыл, насколько раздражительными могут стать Темы, когда кто-то делает что-то очень глупое им в пику – например, арестовывает отца действующего верховоды. Арраск сумел обуздать праведное негодование Синих, руководствуясь патриотическим духом и, как я подозреваю, личным уважением ко мне. Но не его старика бросили в каземат в цепях – хотя, думаю, и Лонгин, стоит отдать ему должное, по крайней мере сделал вид, что попытался успокоить своих людей. Они и слышать ничего не хотели, так что он быстро сдался и махнул на них рукой. Справедливо; предприми он настоящую попытку остановить народный гнев, верховодой Зеленых долго бы не пробыл. Кроме того, он был зол как черт. Когда речь идет о семье, к черту Город, городские дела и общее благо. Вполне понятно.

Возможно, следует оговориться, что Солиспер был взаправду виновен. Он был пьян и хотел зарезать того, кто его обматерил, а Айхма попыталась остановить его, и тогда он пырнул ножом ее. Такие вещи случаются – бесполезно пытаться гнаться за справедливостью высшей пробы в трактирных делах. Думаю, как только бы Айхма поправилась, этот черт заполз бы к ней сам с жалким видом, покорно принял бы свой пожизненный запрет на посещение «Дуэта» и удалился бы восвояси. Затем из рук в руки перешла бы солидная сумма денег, честь была бы восстановлена. И все были бы счастливы. Именно так обстряпываются дела в Нижнем городе, пока закон держит свои липкие пальцы подальше от чужих дел.

Итак, Зеленые уже были наготове и горели желанием разнести Фаустина и его парней. Предсказуемо и неизбежно было то, что Арраск мобилизовал Синих и встал у них на пути. В этом – вся суть противостояния Тем. Если Зеленые задумали учинить что-либо – что угодно, в самом деле, – священным долгом Синих становится вставить палки в их колеса. Итак, Арраск благочестиво разглагольствует о перемирии и согласии, пока его люди готовятся навести нешуточного шороху. И как, спрашивается, Фаустин может такую ситуацию ухудшить? Хороший вопрос. Ему это удалось – он созвал инженерные войска, всех моих парней, занятых важной работой по оценке и устранению нанесенных требушетами повреждений, и велел им встать между бандами и не дать им друг дружку перебить.

Само собой, ни один нормальный военный инженер на это не подписался бы. Но кто командует полком, пока я мирно лежу в отключке в лазарете храма? Нико Бауцес. Нико, Имперский Джентльмен и Раб Долга. Конечно, он сказал Фаустину, что он круглый идиот и в пятьдесят раз опаснее врага по ту сторону стены. Но Фаустин отдал ему прямой приказ, и Нико должен был ему подчиниться.

Время от времени я говорю о Нико что-то грубое, и все сказанное в какой-то степени правда. Но когда я не дышу ему в затылок, он не тупит. У него своя голова на плечах, и время от времени я ловлю себя на мысли, что, возможно, в один прекрасный день он и без няньки сможет удержаться на плаву.

Итак, Зеленые, обозленные до жути, ибо власти, с которыми они сотрудничали ради спасения Города вопреки инстинкту и опыту всей жизни, арестовали отца верховоды и бросили его в тюрьму, вышли на Конский перекресток. Туда же подтянулись и Синие, готовые нанести вражеской фракции удар в спину. Группировки сошлись в одном месте, по разные стороны – и застыли. Что-то им помешало – как если бы в центре улицы разверзлась воронка и оттуда поднялся ангел с огненным мечом, стоящий на пути преградой. Но никакого ангела не было. Просто в центре перекрестка стояло такое обычное с виду кресло, и в нем сидел – безо всякого оружия, в простой одежде мирного жителя (ну, богатого мирного жителя), а не в военной униформе, с книгой в руке и кувшином хорошего вина рядышком – Никифор Бауцес собственной персоной.

Синяя передняя шеренга открылась, и вперед вышел Арраск. Он подошел к Нико – тот и ухом не повел. Книга, которую он читал, была, вестимо, безумно интересной, ибо, даже когда верховода Синих выразительно покашлял, Нико не обратил на него никакого внимания. Зеленые похихикивали – еще бы, Арраска у них на глазах выставляют дураком. Еле сдерживаясь, тот приближается к Нико еще на шаг и что-то ему говорит. Нико наконец замечает его, отмечает место в книге закладкой, приветствует Арраска вполне дружелюбно. Происходит короткий разговор – и Арраск топает обратно к своей линии с лицом, которое будто бы вот-вот треснет. Зеленые смеются, не замечая, что у Лонгина в их авангарде выражение такое же каменное. Но он все равно подходит к Нико, тот вежливо приветствует его, и они тоже разговаривают. Было видно, как Лонгин сердится, размахивает руками; в ответ на это Бауцес лишь качает головой – спокойно и твердо. Кажется, ничего не попишешь. Лонгин возвращается в стан Зеленых, опустив плечи, под смешки и улюлюканье Синих, будто забывших – точно так же унизили и их верховоду, буквально пять минут назад.