Том Холт – Шестнадцать способов защиты при осаде (страница 20)

Ладно, я не ожидал, что меня увенчают лаврами и прокатят на фаэтоне, запряженном шестеркой белых лошадей, под триумфальной аркой с высеченным на ней моим именем. Но неужели это слишком – попросить у небес, чтобы один из этих крошечных триумфов облегчил ситуацию, а не сокрушительно усложнил ее?

Я назначил клерка по имени Грабанус Гетикус министром снабжения. Это был безволосый, сморщенный маленький человек. На вид ему было восемьдесят, но согласно досье – всего шестьдесят два; он начал работать в Картулярии в пятнадцать лет и с тех пор там и трудился в поте лица своего. За шесть часов он разработал сеть сбора, хранения и распределения – ошеломляюще элегантную и эффективную. Десять его подручных тут же поделили Город на зоны отработки для отрядов сбора. Грабануса нисколько не тревожила перспектива использовать гладиаторов в качестве рабочей силы.

– Это хороший ход, – похвалил он меня не отрываясь от бумаг, над коими корпел. – Они знают городские трущобы, знают, у кого что есть на антресолях и в тайных погребах, кто запасает больше, чем может съесть сам…

Я оставил его наедине с задачей, чувствуя себя виноватым и побежденным – хотя я только что произвел блестящее назначение.

– Парусина, – произнес я. – Много-много парусины и клея. Клей – легчайшая часть задачи: его много из чего можно сделать. – Я оглядел окружавших меня людей, стоя на возвышении. – Вы ведь знаете, как сварить клей, не так ли?

Да, они прекрасно это знали, так что я снизошел до объяснений. В Чорро, примерно в шести месяцах пути на восток, где никогда не ступала нога робура, производят доспехи из льна и веревки – очень красивые, к слову. В тех краях не добыть железную руду, а если брать у соседей – те заламывают безбожную цену. Поэтому тамошние мастера додумались склеивать пятнадцать слоев парусины на каркасе из бечевы. Получается легкий, прохладный летом и теплый зимой, простой в ремонте и обслуживании доспех, который ничем не уступает кольчуге. Кроме того, в Чорро производство доспехов является исключительно прерогативой женщин, которых в Городе осталось предостаточно.

За моим объяснением последовала неловкая пауза. Затем один из слушателей, такой большущий толстяк, хозяин мануфактуры «Синий стриж», встал и вежливо поклонился.

– Прошу обратиться.

Я закатил глаза.

– Конечно.

Из рукава он достал что-то похожее на маленькую плитку.

– Мой дед, вероятно, слышал те же рассказы путешественников, что и вы, – сказал он. – Мы изучали льняные доспехи около сорока лет назад. – Он постучал по плитке костяшками пальцев: звук был такой, словно кто-то колотится в дверь. – Это – семнадцать слоев небеленого грубого полотна. Клей мы вывариваем из кроличьих шкур. Ты прав, это очень прочный материал – так, по крайней мере, отмечал в записях мой дед. Он брал его на разруб мечом и топором, пытался пробить стрелой – образец все выдержал. Генерал-квартирмейстер был небывало впечатлен, помнится, даже порекомендовал наш материал для долгосрочных испытаний в качестве обмундирования. Но император сказал, что он не пошлет своих людей сражаться в кусках испорченной тряпки, он будет посмешищем, и на этом все закончилось. – Толстяк протянул мне плитку. – Ты совершенно прав – отменные вышли бы доспехи.

– Что ж, прекрасно.

– В жаркую погоду, – сказал толстяк, покивав, – клею требуется минимум тридцать дней, чтобы высохнуть. – Он улыбнулся. – Немного похоже на посадку желудей, тебе не кажется? В наших-то обстоятельствах…

Действительно. Можно посадить дуб наилучшей породы – и умыть руки: ты все равно не доживешь до того, чтобы использовать дерево.

– Спасибо, – произнес я. – Был бы признателен, если бы ты поделился своим знанием с остальными из присутствующих. В свете того, на что ты мне указал, не думаю, что мы станем возиться с пробными экземплярами. Приготовь мне столько доспехов, сколько ты сможешь, и встретимся через месяц.

Снова неловкое молчание. Робко поднялась чья-то рука:

– А как с оплатой?

Я неопределенно махнул рукой.

– Просите любую цену. Поверьте, деньги – наименьшая из проблем.

Желуди и дубы… Там, откуда я родом, существует традиция: в день рождения сына отец сажает яблоню, та растет вместе с тобой, и, когда ты покинешь этот мир, тебе выроют могилу в ее тени. Красивый обычай, напоминающий лишний раз о том, что все продолжается. Да и потом, дерево растет – растешь и ты, становишься больше и сильнее; и ты засыпаешь, есть неплохой шанс, что мир все еще будет на месте, когда проснешься.

Может быть, моя яблоня все еще жива – честно, понятия не имею. Личный опыт подсказывает мне, что все кончается внезапно, а топор за десять минут достигает больше, чем дерево – за двадцать лет. Когда я впервые увидел Город, помнится, подумал: вот оно, дерево, которое никому не срубить. Мне понравилось, как изображали императора на обороте монеты: профиль никогда не меняется – одно лишь имя. Прообразом считается Мезенций III (хотя, держу пари, он так не выглядел), который умер четыре столетия назад, после девятимесячного правления. Имена и тела приходят и уходят, как листья на дереве, но император остается тем же самым, всегда, неколебимым как стена. И к чему иллюзия привела меня? Тридцать дней – столь бездумно оптимистичный выбор. Дубы сажаем, черт возьми.

– Как полагаешь, что они задумали? – спросил меня Стилико.

Он почти во всем меня превосходит, но зрение у меня все же получше будет. Стоял один из тех на редкость ясных утренних часов, когда морской туман на рассвете рассеивается и обзор открыт на многие мили.

– Говорят, – сказал я, – что в Чорро научились делать такие штуки – медные трубки с кусочками особого стекла внутри…

Он ухмыльнулся:

– Ну да, в книгах так пишут.

– Очаровательное место это Чорро, судя по всему. Так вот, якобы с помощью одной такой трубки можешь видеть вещи за милю так ясно, будто они у тебя перед носом.

– Ага, и еще там делают доспехи из кусков тряпья. Слыхал, знаю. Хорошая идея. – В тот момент, когда кто-то начинает истекать кровью, появляется Стилико с щепоткой соли между пальцами.

– Не так уж много они задумали, вот и ответ на твой вопрос, – сказал я. – Они что-то строят вон там, смотри, между той рощицей ясеней и старым гравийным карьером, но на пути стоят палатки, и я не могу разглядеть ничего, кроме деревьев. Вероятно, из Северной сторожки у ворот вид откроется получше.

– Это осадная башня, – сказал Стилико. – И чертовски большая. Я попросил одного из моих сержантов взглянуть.

Плохие новости – как кашель, который никак не пройдет.

– Мы-то знаем, как управляться с осадными башнями, верно? – спросил я.

Стилико кивнул в ответ.

– Я послал Зеленых заготавливать масло, – сказал он. – Было бы лучше, знай мы, к каким именно воротам они с этой башней пойдут.

– Не обязательно к воротам, – заметил я. – Как артиллерийские дела продвигаются?

– На удивление хорошо. Может, что-то появится уже послезавтра, если повезет.

Я сделал глубокий вдох. Вид со стены захватывал дух, будто глядишь на звездное небо, а оно держит мир в осаде.

– Стилико, ты башковитый парень. Есть ли что-то такое, что мы могли бы сделать в довесок – но еще не сделали?

Он не стал думать долго:

– Нет. Лично я бы строил не катапульты, а шлюпки. К этому времени мы смогли бы спасти тысячу душ на них. Но это лишь мое мнение.

Я кивнул:

– И какую именно тысячу? Кто туда входит?

– Вот поэтому, – улыбнулся Стилико, – я и рад, что не решаю такие вопросы.

– Знаешь, я обдумывал такой сценарий. Но тогда верховоды Тем не пришли бы к нам на помощь. Уж они-то понимали бы, что им на тех шлюпках места не будет. А без них мы бы и построить ничего не смогли.

– Верно. – Он отвернулся, разрывая зрительный контакт с врагом, будто нарушая известное правило – не делай этого, когда сталкиваешься лицом к лицу со львом или разъяренным быком. – Мы были изобретательны, находчивы и отважны, и мы не позволяли устаревшим или неуместным способам мышления встать на нашем пути. Очень жаль, что никто никогда не узнает, как хороши мы были.

Так что я принял решение. Мы разрушим эту их осадную башню.

Удивительно, но никто не накричал на меня и не сказал, что я, должно быть, сошел с ума, когда я объявил о задумке на вечернем собрании. Вместо этого последовало долгое молчание, а затем Артавасдус сказал:

– Ну, мы же должны хоть что-то предпринять.

– Наконец-то, – довольно хмыкнул Арраск, верховода Синих.

Нико издал смешной трубный звук носом, расшифровывающийся примерно как «я б хотел, чтобы ты был не прав, но ты правее некуда».

Похоже, единственным человеком за столом, который считал, что это действительно ужасная идея, был я сам.

– Хорошо. Итак, как мы это сделаем?

Я редко прошу внести идеи – потому что люди имеют тенденцию их вносить, сейчас же они сразу начали кричать, причем все одновременно. Нико выступал за лобовую атаку – он считал, что следовало разыграть элемент неожиданности и напасть тогда, когда никто не ждет. С ним согласился Арраск, и потому Лонгину от лица Зеленых пришлось встать поперек. Арраск назвал его трусом, Лонгин твердо заявил, что никто из его людей в авантюре участвовать не станет, и я уж на миг подумал, что все решилось без меня. Затем в этот их спор вклинился Артавасдус, и – хоть убейте, не понимаю я людей, любой неодушевленный предмет в сто раз логичнее и понятнее – в итоге все трое сказали, что да, я прав, надо сносить. И все снова уставились на меня.