Том Хэнкс – Уникальный экземпляр: Истории о том о сём (страница 29)
Сью откинулась назад в своем мягком кресле. Дождь прекратился. В махровом халате она обсохла и благоухала сиреневым мылом. Из громоздкого приемника лилась тихая инструментальная версия какой-то поп-песни, а Нью-Йорк впервые казался самым подходящим городом для Сью Глиб…
Особенные выходные
Дело было ранней весной 1970 года. Кенни Стэлл получил разрешение не ходить в школу, потому что у него близился день рождения, и еще потому, что в свои без полутора недель десять лет он по-прежнему считался малышом. Ровно в двенадцать дня за ним должна была приехать мама, чтобы забрать его к себе на особенные выходные, так что к завтраку он вышел в домашней одежде. Старшие брат и сестра, Керк и Карен, сидели за столом в форме учеников католической школы Святого Филиппа Нери, переживая из-за такой несправедливости. Им тоже хотелось уехать с мамой из этого дома и вернуться в Сакраменто или просто поселиться в любом месте, где не окажется других детей, а у них самих отпадет надобность лавировать между тяжелым сумрачным отцовским нравом и неизменно лучезарной суетливостью его второй жены.
У Кенни было три сводные сестры, семнадцати, пятнадцати и четырнадцати лет, и сводный брат, на два года его старше. Их ничуть не волновало, заслужена или нет эта именинная привилегия. Они безвылазно жили в городке Айрон-Бенд, ходили в местную школу, где формы не требовалось, и не считали, что предстоящие выходные обещают быть интересными, памятными или хоть чем-то особенными.
Семья жила в небольшом окраинном доме на Вебстер-роуд, ближе к Молинасу, чем к Айрон-Бенду, окружному центру, где отец работал шеф-поваром в ресторане «Голубой эвкалипт». Шаровидные, или голубые, эвкалипты тянулись по обеим сторонам Вебстер-роуд на протяжении почти всего пути между двумя городами, засыпая проезжую часть и обочины листвой и ребристыми стручками. Несколько десятилетий назад этот неряшливый импорт из Австралии высадили в качестве лесозащитной полосы для миндальных плантаций, а заодно, по незнанию, и в качестве сырья для производства железнодорожных шпал. В ту пору производство шпал давало хорошую прибыль, если, конечно, изготавливали их из чего угодно, только не из эвкалипта. Целые состояния пошли прахом из-за скрюченных, облезлых, кривых деревьев; три из них росли перед домом Кенни, и бесконечный дождь древесного мусора пресекал любые попытки разбить сколько-нибудь приличный газон. Некое подобие лужайки зеленело только на заднем дворе, где время от времени дети из-под палки выкашивали пятачок бурьяна. Через дорогу раскинулись миндальные рощи. Миндаль некогда был основной статьей дохода, как, впрочем, и сейчас.
В Айрон-Бенде отец Кенни нашел новую работу, новый дом, новую школу и, как выяснилось, новую семью. Уехав из Сакраменто, он перевез всех троих детей в этот тесный дом. Мальчики спали на крытой террасе. Девочки — в общей спальне, на двухъярусных кроватях.
После того как отъехали оба школьных автобуса, Кенни все утро слонялся по дому, отец спал, а мачеха на цыпочках убирала со стола. Впервые оставшись дома в отсутствие братьев и сестер, Кенни воспрял духом: сейчас ему принадлежала вся территория. А требовалось от него только одно — не шуметь. Он немного посмотрел телевизор, практически без звука, но единственный подключенный канал, двенадцатый из Чико, в учебное время не показывал ничего интересного. Поиграл со сборными моделями кораблей и самолетов, вообразив журнальный столик в гостиной безбрежным морем. В поисках секретов порылся в ящиках комода, но, как видно, у родного и сводного братьев где-то имелись другие тайники. На заднем дворе побросал мяч — хотел даже перекинуть его через миндальное дерево, да опасался, как бы мячик не застрял среди ветвей. Привязал старую простыню к длинной тонкой палке, некогда служившей опорой для стеблей фасоли, и побегал с флагом, воображая себя полководцем на Гражданской войне. Когда он пытался воткнуть древко в землю, окно кухни распахнулось и раздался голос мачехи:
— Кенни! Мама приехала!
Звука мотора он не слышал.
На кухне Кенни был застигнут врасплох зрелищем, которое увидел впервые за свою почти десятилетнюю жизнь. Отец уже проснулся и сидел за столом с кружкой кофе. Мама — родная мама Кенни — держала кофейную чашку на весу. Приемная мать пила кофе стоя, прислонившись к кухонной столешнице. Трое властителей его мира впервые сошлись в одно время в одном месте.
— А вот и медвежонок Кенни! — просияла мама.
В деловом костюме, на каблуках, с аккуратно уложенными черными волосами и ярко-красными губами, оставлявшими следы помады на чашке, она походила на ассистентку ведущего какой-нибудь телеигры. Объятие, аромат духов, поцелуй в макушку.
— Бери пожитки — и в путь!
Кенни даже не понял, о чем идет речь, но оказалось, что мачеха уже сложила его вещи в маленький розовый чемодан своей дочери. Все было готово. Подошел отец и взъерошил ему волосы.
— Я — в душ, а ты испытай мамин «хот-вилс».
— Ты привезла мне «хот-вилс»?! — воскликнул Кенни, рассчитывая получить на день рождения масштабную машинку из литого металла.
Но нет. На подъездной дорожке стоял настоящий спортивный автомобиль, красный, двухместный, со спицевыми дисками. Съемный верх был усеян четырехгранными коробочками эвкалипта. До сих пор Кенни видел родстеры только по телевизору — у полицейских и молодых врачей.
— Это твоя машина?
— Знакомый дал прокатиться.
Кенни заглянул внутрь через окно:
— Можно в ней посидеть?
— Вперед!
Он сообразил, как открыть дверцу, и сел за руль. Индикаторы и переключатели подошли бы для реактивного самолета. Деревянная приборная панель смахивала на какой-то роскошный предмет мебели. От сидений веяло запахом кожи, как от бейсбольных перчаток. На красном круге в центре руля читалось: «FIAT». Мама убрала чемодан в багажник и попросила Кенни помочь ей опустить верх.
— Пусть ветер треплет нам волосы, пока не выедем на шоссе, согласен?
Отстегнув защелки, они свернули крышу в рулон, а целлулоидные окна сложили в салоне. Мама завела двигатель (который кашлянул, будто дракон, прочищающий горло) и выехала задним ходом, скинув туфли на шпильках, чтобы удобнее было нажимать на педали, а потом водрузила на переносицу солнечные очки, вроде как у горнолыжников. Мать, сын и «фиат» мчались по Вебстер-роуд, вспышки солнечных лучей били Кенни в глаза сквозь тени голубых эвкалиптов, ветер гудел в ушах и трепал волосы. Самая классная, самая крутая поездка в жизни. Такое счастье захлестывало Кенни только в раннем детстве.
Заправщик на бензоколонке «Шелл» был в полном восторге и от машины, и от женщины за рулем. Протер лобовое стекло, залил полный бак, проверил уровень масла и восхитился движком «итальяшки». Предложил Кенни бесплатный лимонад из автомата и, пока тот доставал из холодильника свою любимую мускатную шипучку, вместе с путешественницей поднял верх автомобиля и щелкнул застежками. Он улыбался и тараторил, засыпая маму вопросами: на север она направляется или на юг, планирует ли в скором времени вернуться в Айрон-Бенд. Когда «фиат» продолжил движение по шоссе (в южную сторону), мама сказала, что у заправщика «щенячьи глазки», и сама рассмеялась.
— Милый, найди какую-нибудь музыку. — Она указала на крошечный радиоприемник, встроенный в приборную доску. — Включаешь и крутишь вот эту ручку, чтобы поймать радиостанцию.
Кенни, как радист в бомбардировщике, двигал красную полоску вдоль шкалы с цифрами. По местному радио шла реклама городского магазина «Обувь для всей семьи от Стэна Нейтана». Радиопомехи и обрывки голосов появлялись и исчезали, пока Кенни не поймал волну с громким и чистым звуком. Какой-то мужчина пел о каплях дождя, падающих ему на голову.{69} Мама знала слова, она подпевала, рылась в сумочке и одновременно вела машину. Достала маленький кожаный футляр, щелкнула замком: внутри лежали длинные сигареты. Гораздо длиннее тех, что курил папа. Зажала одну губами (красная помада отпечаталась на белом фильтре), надавила на какую-то автомобильную пимпочку. Через несколько мгновений раздался щелчок, и мама вытянула устройство целиком. На конце светилась раскаленная докрасна спираль прикуривателя. Вернув пимпочку на место, мама перехватила руль и открыла маленькое треугольное оконце. Раздался свистящий скрежет, и дым от сигареты, как по волшебству, вытянуло в окно.
— Малыш, как дела в школе? Тебе нравится?
Кенни ответил, что школа Святого Филиппа Нери не похожа на школу Святого Иосифа, которую он посещал в Сакраменто. Помещение тесное, учеников мало, и кое-кто из монахинь носит мирскую одежду. Потягивая шипучку маленькими, воздушными глотками, он рассказывал, как ездит на школьном автобусе, и что форма здесь не в синюю клетку, а в красную и в определенные дни можно даже без формы приходить, и что в классе есть один парень, Мансон, который тоже увлекается авиамоделированием и живет в доме с круглым бассейном, причем не выкопанным в земле, как в городском парке, а как бы стоящим возле дома. Отвечая на один-единственный вопрос, Кенни проговорил всю дорогу от Айрон-Бенда до Бьютта; мама курила. Когда сигнал радиостанции ослабевал, Кенни находил новую частоту, потом следующую. Мама разрешила ему сигналить водителям обгоняемых ими грузовиков. Взмах руки вверх, вниз, удар по клаксону. Если шоферы видели мальчика, то почти всегда гудели в ответ. Один раз Кенни заметил, что дальнобойщик смотрит на них в боковое зеркало, и нажал на клаксон, не поднимая руки. В ответ прилетел воздушный поцелуй, адресованный, скорее всего, маме, а не Кенни.