Толик Полоз – Король и Шут (страница 10)
И медведь внутри меня рыкнул тихо, почти ласково, словно говоря: «Да, теперь мы вместе».
Ночь закончилась, но история только начиналась. Я был человеком и зверем одновременно, и теперь знание этой тайны делало меня сильнее любого Колдуна, Шута, Валета или Дамы.
Много дней грустил Король. Его народ видел, что государь померк, словно свеча в пустом храме, но никто не знал, что за беда точит его сердце. Хмурые пиры, тяжёлые думы, длинные ночи – и каждый новый рассвет приносил ему лишь скуку и тоску.
И вот однажды кто-то из приближённых привёл во дворец маленького карлика-шута. Шут был уродлив и смешон: сгорбленная спина, колпак с бубенчиками, глаза – как у безумца, вечно горящие странным огнём. Карлик прыгал, кривлялся, визжал нелепым голосом, и народ в зале безумно хохотал. Даже король, впервые за многие месяцы, натянуто улыбнулся.
Но веселье длилось недолго. Шут не прекращал плясать и кричать, пока вдруг Король не схватился за сердце и не рухнул на пол.
В зале наступила тишина. Стражники бросились схватить карлика, но он, словно мяч, выскальзывал из рук, бегая по мраморным плитам и заливаясь безумным смехом. За ним кинулись придворные, но никто не мог поймать шута. Казалось, его тело не подчинялось законам мира, а смех звенел так, будто рушились своды дворца.
Тогда народ впервые услышал песнь, будто сама Судьба её прошептала:
«Хо! Хо! Всё кверх дном!
Хо! Хо! Всё ходуном!
Хохот со всех сторон —
Хохот в весёлом царстве!»
С тех пор Король так и не поднялся. Народ, одурманенный весельем, медленно сходил с ума. Сначала стражники, затем придворные, потом простые горожане – все они хохотали, падали на землю, забывали о хлебе, о доме, о жизни.
Летели месяцы, годы, и не стало в королевстве ни власти, ни порядка. Остался лишь карлик-Шут – вечный властелин смеха, чьё царство было весёлым, но пустым.
Но далеко от дворца, в глухом лесу, жила женщина. Ведьма.
В детстве ей цыганка предсказала: «Полюбишь сильно – погубишь. Верности не простишь, и в гневе великом обернёшь милого своего в осла». Сначала девушка смеялась над этими словами, но пророчества, как правило, не смеются – они ждут часа своего.
Она действительно полюбила. Юноша был добр, красив и нежен с ней. Но измена пришла, как грозовая туча, – и тогда ведьма потеряла над собой контроль.
В её сердце вспыхнула тьма, и несчастный стал стонать, серой шерстью обрастать, голос его сорвался на хриплое: «Иа-а…» – и вместо человека пред ней стоял дрожащий осёл.
Ведьма рыдала. Любила – и ненавидела. Силой она была наделена, но её любовь оказалась проклята. Осёл ходил за ней всюду, неотступно, глядя в её глаза человеческой тоской. Она пыталась вернуть его облик – травами, заговорами, слезами. Но тщетно.
Осёл бил копытами, вертел хвостом, будто хотел сказать: «Верни мне мою душу!» – но чары были сильнее её воли. И тогда ведьма пела, будто сама себе:
«Ведьма я, эх ведьма я,
Такая вот нелёгкая судьба моя.
Силой я наделена,
Но на беду любовь моя обречена…»
Скоро любимый понял: до заката своих дней он будет страдать в теле зверя. И, потеряв надежду, приблизил свой конец – что-то выпил, что-то съел, и сердце его остановилось. Осёл упал в траву, и в глазах его погас последний свет.
С тех пор ведьма осталась одна. Её любовь умерла, её дар оказался проклятьем. И каждый вечер, когда солнце клонится к лесу, она слышит в ветвях жалобное «иа-иа», будто дух её возлюбленного всё ещё бродит рядом.
Так встретились две судьбы: царство Шута и слёзы Ведьмы.
В королевстве больше не было ни власти, ни порядка – только хохот и безумие. В лесу больше не было любви – только скорбь и проклятие.
И в этих песнях – всё, что осталось от некогда великого королевства.
В ту зиму Новый год тянулся уже пятую ночь подряд. Никто в городе не помнил, как давно он начался, и никто не мог остановить веселья. Казалось, сама луна застыла над крышами, а колокола били в полночь снова и снова.
В трактире у городской площади не стихали крики. Толпа требовала рома:
– Дайте ром! – кричали одни.
– Хой-хой! – вторили другие, и крик их был подобен грому.
Трактирщик, старик с усталым лицом, только разводил руками: в погребе давно пусто. Еда съедена, кувшины осушены, бочки перевёрнуты. А люди требовали ещё.
– Что ты нам суёшь? – орали гости. – Шахматы, лото? Ты трактирщик или кто?
Пианист, которого вытолкнули к роялю, пытался играть, но вскоре рухнул под инструмент – пьян и обессилев. Скрипач уронил смычок, а его скрипка разлетелась о стену. Приличный люд превратился в сброд, и некому было унять безумие.
Старик-трактирщик прижимал ладони к ушам. Народ был озлоблен. Ещё немного – и разнесут трактир по брёвнам.
И тут дверь распахнулась. Вошёл аббат, а за ним – Шут. Никто не понял, как они очутились вместе. Один – в рясе, другой – в ярком колпаке с бубенцами. Они прошли в центр зала и, оглядев толпу, объявили:
– Мы накормим вас! – сказал аббат.
– И развеселим! – добавил Шут.
Они сварили пищу из богословских тем и шутовских затей: аббат читал проповедь, Шут её высмеивал, и вместе это походило на пир духа. Народ на миг притих, слушая и смеясь. Но стоило лишь миновать полночь, как крики раздались вновь:
– Рому! Нам нужен ром!
А рома всё не было.
Тем временем, за городской стеной, далеко у леса, жил садовник. У него был сад, про который говорили – чудесный и опасный. Никто не возвращался оттуда с пустыми руками, но и с чистой совестью тоже.
В ту ночь, когда город сходил с ума в трактире, в доме неподалёку от площади трое сестёр не давали покоя брату.
– Сходи, – говорили они, – ночью за цветами в сад чужой. У садовника такие цветы, что любая красавица позавидует. Принеси нам букет!
Парень сперва отмахивался, но напор сестёр был нестерпим. Наконец он взял нож и пошёл, скрывшись в темноте.
Час прошёл. Другой. Брата всё не было. Сёстры ждали, тревожились. За окном рассвело. И только петухи запели, как в дверь постучали.
На пороге стоял сам садовник. С улыбкой во весь рот он положил на стол букет свежих цветов – и исчез, не сказав ни слова.
Сёстры бросились к цветам… и застыли с раскрытыми ртами. Среди благоухающих бутонов лежала голова их брата.
Весть о страшной находке разлетелась по городу. Но народ, обезумевший от бесконечного праздника, только хохотал:
– Голова среди цветов? Ну и что! Здравствуй, Новый год!
Трактирщик рыдал, но никто не слушал. Шут шутил, аббат крестился, а пианист снова уснул под роялем. Всё смешалось – смех и ужас, молитва и пьянство.
И вот тогда произошло то, чего никто не ожидал.
Пол под трактиром задрожал, свечи мигнули, а в дверях показался Король. Его давно считали умершим – говорят, он умер от смеха на собственном пиру. Но теперь он стоял живой, хотя и мрачный, словно восставший из могилы.
– Кто осмелился править моим народом? – прогремел он.
Все стихли. Только Шут, не моргнув, встал перед ним:
– Я, государь. Народ хотел смеха – и я дал ему смех. Народ хотел рома – и я требовал рома. Народ хотел цветов – и садовник их принёс. Но если ты вернулся, может, поделим трон?
Король всмотрелся в толпу: пьяные лица, разбитые инструменты, головы, склонённые в страхе.
– Вы превратили моё царство в безумный балаган, – сказал он. – Но, быть может, именно этого оно всегда и хотело.
Он поднял кубок, который протянул ему трактирщик дрожащими руками. Кубок был пуст. Король засмеялся – низко, хрипло, так, что у всех по коже пошёл холод.
– Что ж, пусть будет так. Дайте им рому!
И в тот же миг пустые бочки наполнились. Кувшины засияли, как если бы в них плескалось не вино, а лунный свет. Народ взревел от восторга.
Трактирщик упал на колени: его спасли. Пианист вскочил, заиграл – и рояль сам откликнулся, звуча чище, чем когда-либо. Аббат перекрестился, но и сам поднял кубок. Шут, довольный, кувыркнулся через стол и обнял Короля.
Только садовник стоял в стороне, держа в руках свой кровавый букет. Его цветы не нуждались в чудесах: они всегда росли на жертвах.
С той поры в городе смех и ужас переплелись. Каждый Новый год длился столько, сколько захочет народ. Король и Шут сидели рядом на троне: один правил смехом, другой властью. Пианист играл, трактирщик лил ром, аббат окстился и пил вместе с остальными.