Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 78)

Тебе не победить, – произнесло безымянное существо. Мой сын не позволит.

Имоджин Тремли сжала привязанный к руке листок бумаги, не обращая внимания на голос, звучащий из мрака ее души.

Со всех концов города жители Стауфорда устремлялись к Мэйн-стрит, оставляя за собой пожары, чтобы к восходу солнца от этого нечестивого Вавилона ничего не осталось. Они присоединялись к апостолу своего господа возле костра перед банком «Уайтэкр», бросая в очищающий огонь остатки былой веры. Библии, еретические символы, отлитые из золота и серебра, свою грязную излишнюю одежду, ноутбуки, телефоны и другие тотемы ложных богов технологий. Раздевались догола, избавляясь от своей прежней жизни, резвясь посреди очищающего огненного ада, их плоть жгло от назойливого жара.

Будьте со мной одним целым, – говорил их господь, и они подчинялись.

Граждане Стауфорда избавлялись от запретов, переплетались друг с другом, предаваясь удовольствиям, запрещенным богом еретиков. Мэйн-стрит медленно превращалась в оргию из плоти и огня, горящие личинки извивались над трупом, и дирижировал всеми ими в этом оркестре удовольствия апостол их господа, Джейкоб Мастерс.

Он парил над костром, пламя которого лизало подошвы его ног, и с мрачным удовлетворением наблюдал, как жители Стауфорда впадают в бездумный ступор. Их крики боли и удовольствия наполняли вечерний воздух, подобно стрекоту цикад. Смешанный хор нарастал и спадал волнами, перемежаясь случайными вскриками, оргазмами, охами боли, всхлипами страха и сожаления.

Дети Стауфорда собирались в переулках, плясали среди огня, ликуя при обрушении каждого здания.

Их господь уготовил им особую участь – они являлись семенами Вавилона, из которых вырастет новый рай.

Джейкоб слышал биение их сердец, шлепанье босых ног по тротуару, когда они танцевали в порыве радости. Слышал херувимский смех, чувствовал запах невинности, испытывая при этом возбуждение. Пребывание в могиле не притупило его низменный нрав, но как бы ему ни хотелось заполучить их невинную плоть, он знал, что они служат другой цели.

Да исполнится воля твоя, мой господь. Все должны страдать, даже твой самый преданный апостол.

Кортеж машин выехал с эстакады и приблизился к костру. Толпа мужчин и женщин прервала совокупление и пропустила машины. Джейкоб увидел, как из первой машины вышла Лаура Тремли. Лицо у нее было сильно обожжено, половина волос сгорела до самого скальпа, но страшные увечья не смогли украсть улыбку с ее лица. Она встретилась взглядом с возлюбленным и подняла идола их господа.

– Ты – молодец, дорогая.

Джейкоб спустился вниз, его рваные штаны и пиджак напоминали сломанные крылья ангела-мстителя. Он обнял Лауру за талию, притянул к себе и прижался своими жесткими губами к ее губам. Пустые глазницы мрачного идола засветились, купая их в мерцающем свете. Когда Джейкоб отстранился, Лаура поднесла к его лицу обгоревшую руку, провела пальцами по печати, выжженной на лбу.

– Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы, – прошептала она. По щекам у нее катились черные слезы. Она дрожала от предвкушения. – Прошло столько времени, мой господь. Возьмешь ли ты еще раз это тело? Я сохранила его для тебя.

– О да! – взревел Джейкоб. Он облизнул губы, ощущая в воздухе вкус вожделения, и развернул свою возлюбленную, наклонив над капотом машины. – Наш господь требует этого.

Чак мчался по шоссе Камберленд-Фолс. Стауфорд исчез позади, его горящие здания были скрыты холмами и вершинами деревьев. Над лесом толстыми столбами поднимался дым. Солнце спускалось к горизонту, окрашивая путь впереди в огненно-оранжевые оттенки и вытягивая тени.

Стефани прислонилась к окну и слушала, как сидящие впереди братья тихо переговариваются, довольные тем, что она позволила Джеку поменяться с ней местами. Райли сидел рядом, положив голову ей на плечо. Пальцы у него подергивались, он медленно дышал, посапывая, и она утешающе обняла его, прижав к себе. «Тяжелый же у тебя выдался денек», – мысленно произнесла она.

Стефани попыталась вспомнить, о чем думала утром, когда проснулась. Понимала ли, какой кошмар ждет ее сегодня. Сейчас от ее квартиры, наверно, остался один лишь пепел, – вместе со всей одеждой, картинами и пластинками. Все исчезло в дыму, как и работа ее мечты.

Внутри у нее будто что-то оборвалось. Все фотографии ее бабушки. Те, что висели на стенах, бесчисленное количество тех, что лежали в коробках из-под обуви в стенном шкафу и под кроватью. Потеря радиостанции была огромным ударом, но это – ничто по сравнению с утратой немногих добрых напоминаний о детстве, которые она хотела сохранить. Стефани вздохнула и подавила желание расплакаться, но слезы так и остались на глазах, размыв зрение по краям.

Боже, как же ей хотелось сигарету. Она не курила почти пять лет, но желание вдохнуть дым и успокоить нервы ощущалось очень остро. Вместо этого она попыталась найти свой духовный центр, место, где можно было бы избавиться от тревог и заверить себя, что все будет в порядке. Но так не будет. Это невозможно. Даже если они выберутся живыми из этой передряги, что у них останется?

Она вложила в радиостанцию и ресторан все до последнего цента, и пока они окупались, она не получала дивидендов. А потом еще Райли. У бедняги не осталось никого кроме нее. Родители Джанет Тейт были в городе, и мозги у них, вероятно, кишат сейчас черными червями.

У Райли сбилось дыхание, и он тихо застонал во сне. Стефани наклонилась и поцеловала его в макушку.

Ты все, что у него есть, – напоминала ей бабушка Мэгги. Стефани улыбнулась. Она помнила, как старушка постоянно ворчала после того, как Стефани закончила колледж. Стеф, когда ты найдешь уже хорошего мужчину и родишь пару детей? Тебе следует подумать о том, чтобы остепениться. А Стефани всегда ставила на первое место карьеру, всегда говорила бабуле, что ей некогда заводить детей. Хотя, по правде говоря, она побаивалась Стауфорда. Подобные городишки съедали детей живьем, и она несколько лет назад пообещала себе, что никогда не будет растить здесь ребенка.

Теперь Стауфорд превратился в горящую мусорную кучу. Она предположила, что в этом есть какая-то высшая справедливость.

И все же в этом месте было нечто притягательное, несмотря на все нанесенные ей шрамы – и не все они появились исключительно в глубинах Кэлвери-Хилла.

Коридоры стауфордских школ, классы, где она слышала сплетни, смех и встречала презрительные взгляды. Записки с угрозами, обнаруженные в шкафчике. Жестокость псевдодрузей. Все это оставило раны в душе. Те фальшивые друзья ранили ее больше всего, и большую часть порезов у себя на руке она сделала из-за неуверенности, пытаясь психологически настроиться и покончить уже со всем этим, поскольку именно так поступил бы ребенок безумного культа.

Она посмотрела на татуировку у себя на запястье. Три розы с кровоточащими шипами скрывали шрамы на коже. Бабуля Мэгги подарила ей эту татуировку, когда Стефани было семнадцать, с гордостью подписав форму согласия в лэндонском салоне. Всегда можно начать все сначала, – сказала ей Мэгги Грин, когда кожа у Стефани горела и блестела от свежих чернил. Сейчас или потом, неважно. Всегда можно начать все сначала. Здесь или за тысячу миль отсюда, не важно. Ты – творец своего будущего. Оно принадлежит тебе. Так возьми его.

Стефани посмотрела на Райли, и впервые с тех пор, как они покинули горящий город, сердце у нее готово было разорваться. «Всегда можно начать все сначала, – подумала она, убирая темные волосы с лица мальчика. Только нам нужно сперва убедиться, что у нас есть будущее».

Джек указал на стоящий впереди дорожный знак.

– Это здесь.

Они свернули с шоссе, и она увидела надпись на знаке. Внутри у нее все похолодело. Надпись гласила: «ДЕВИЛЗ-КРИК-РОУД».

Когда Джейкоб закончил с Лаурой, солнце скрылось за завесой дыма. Несмотря на экстаз, боль была настолько сильной, что Лаура к концу бессильно рыдала и отпрянула от Джейкоба, как раненое животное. Их совокупление разорвало последнее звено в ее рассудке, погрузив в бездну безумия. Она свернулась калачиком возле машины, отрешенно уставившись на пятна крови на своем больничном халате. Джейкоб отошел от нее, натянул штаны и вытер подбородок. На языке у него остался привкус ее крови.

Теперь его дети были с ним, стояли в толпе у костра на Мэйн-стрит. Дорогая Сьюзан – истинная хранительница веры даже спустя все эти годы – стояла обнаженная вместе со своими братьями. Зик обнимал сестру за испачканное в крови плечо, а за ними стоял Бобби, бывший приверженец еретической религии. Джейкоб остановился перед ними, окинул их взглядом, как генерал свои войска. Взял Сьюзан за подбородок. Она вздохнула, улыбаясь.

– Отец.

– Мой маленький агнец, – сказал он, проводя пальцем по ее щеке. – Почему ты не сказала мне о своем прибытии?

– Мы не хотели отвлекать тебя, отец.

– Вздор. – Он прижался своими истлевшими губами к ее губам. – Ты должна была присоединиться к нам.

Черная слеза скатилась по щеке дочери.

– Я так по тебе скучала. И никогда не теряла веры. Молилась нашему господу и слышала, как ты зовешь меня. Делала все, о чем ты меня просил.

– Знаю, мой агнец. Знаю. Ты молодец, дорогая. Заставила своего папочку годиться тобой. – Он повернулся к Зику. – Я горжусь вами обоими.