Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 55)
Бобби Тейт припарковался на стоянке позади здания. Райли проследовал за ним внутрь, в маленький офис, в котором отец обитал большую часть недели. Скудно обставленное помещение украшали лишь пара заключенных в рамку фотографий с пейзажами, подписанных цитатами из Библии, и изображение Иисуса, страдающего на кресте. В углу ютилась вешалка для одежды. В центре стоял стол, с маленьким настольным компьютером, ежедневником и парой фотографий в рамке с Райли и покойной Джанет Тейт. Бобби сел и попросил сына сделать то же самое.
– Помолись со мной, сынок.
Райли поник.
– Я правда не хочу, пап.
Бобби уставился на него, борясь с желанием выразить свое неудовольствие. Но, совладав с собой, кивнул и сказал:
– Понимаю. Тогда я помолюсь за нас обоих.
Бобби не стал ждать, когда сын ответит. Он склонил голову, закрыл глаза и поблагодарил Бога за прекрасное утро. Поблагодарил его за то, что тот подарил ему сына, пусть даже Райли не принимает их веру. Поблагодарил его за то, что тот подарил ему прекрасную жену, пусть даже она пробыла на этой земле не так долго, как ему хотелось бы. Помолился о благополучном возращении мальчиков, которых похитили вечером в пятницу. Помолился о том, чтобы Ронни Корд и его сын простили проступок Райли.
«И пожалуйста, Отец Небесный, избавь от жутких снов моей юности. Избавь от ужасов, заразивших меня в детстве. Я посвятил свою жизнь служению Тебе и Твоей воле, искуплению грехов моего отца, как Ты отдал своего единственного сына искупить грехи мира. Пожалуйста, убери эту чашу от моих губ. Пожалуйста…»
Голос, давно считавшийся похороненным, зазвучал у него в голове, эхом донесся из темноты.
Бобби открыл глаза, пораженный этим вторжением, ожидая увидеть, как сын улыбается или даже смеется над ним. Но Райли по-прежнему сидел сгорбившись на своем стуле, с полузакрытыми и прикованными к экрану телефона глазами.
И снова Бобби Тейт обратился к образу умирающего Господа за ответами. Бледное изображение Иисуса с закатившимися в космической агонии очами ничего не сказало – но на его окровавленных губах был легкий намек на ухмылку. Бобби вгляделся внимательнее, сердце затрепетало от паники, но картина была такой, какой и всегда: Иисус, охваченный неописуемой болью, вечно страдающий в тишине.
С колокольни Первой баптистской церкви донесся первый удар колокола. Среди всех обновлений и улучшений в церкви во время хозяйствования преподобного Тейта единственной неизменной составляющей оставался старый колокол, который по-прежнему приходилось приводить в действие посредством веревки в притворе. Во время делового собрания в прошлую среду прошло голосование, в ходе которого выделили средства на замену колокола на более современную цифровую акустическую систему в первом квартале следующего года. В Первой баптистской церкви все было священным, за некоторым исключением.
Классы на первом этаже были заполнены рьяными учениками, молодыми и пожилыми. Присутствовал даже преподобный Тейт, но не как учитель. Нет, эта честь выпала Дэвиду Спарксу, одному из новых дьяконов. Через коридор, в заднем ряду молодежного класса, сидел Райли и беспомощно наблюдал, как Дэниел Тасвелл изо всех сил пытается сохранить самообладание и вести утренний урок. Под глазами у него выделялись темные круги, лицо было слишком бледным, а голос дрожал. Райли подумал, что лучше бы Дэниел остался дома. «И от того, что он видит меня здесь, ему, наверное, не легче», – сказал про себя Райли, краснея. Когда их взгляды ненадолго встретились, Дэниел отвернулся.
Дальше по коридору пожилые дамы из старшей группы ждали своего учителя, миссис Маккормик, о которой никто не слышал все выходные. Эгнес Белвью посчитала, что бедняжка заболела, но не стала вдаваться в подробности. И когда утренний церковный колокол перестал звонить, среди них поползли слухи. Последние полгода большую часть времени старшая женская группа вместо обычных уроков обсуждала способы борьбы со злом демонической радиостанции. Но без Рут их вышедшее из-под контроля презрение нашло другое выражение.
Рут появилась, только дождавшись начала занятий. Толчком распахнула дверь, прервав оживленное обсуждение сплетен. При виде своей дорогой подруги Эгнес ахнула, не подозревая, что у нее дрожат руки.
Рут улыбнулась, прижимая к груди тома нового Евангелия.
– Дамы, – начала она, поворачиваясь к двери. – Для этого утреннего занятия я подготовила новый урок. Аллилуйя.
Металлический щелчок подчеркнул ее слова, когда она заперла дверь.
Желтый пикап «форд» и неоново-зеленый «фольксваген» остановились у тротуара перед зданием Первой баптистской церкви. Зик Биллингс повернулся к отцу, сидевшему на пассажирском сиденье, и спросил:
– Я тебе понадоблюсь?
– Нет, сын мой. Твоя сестра ждет тебя.
Зик улыбнулся.
– Спасибо, отец. – Он поднял глаза на церковь. – Ты собираешься показать еретикам ошибочность их путей?
– О да. Паству необходимо позвать домой, и я – их пастырь.
Джейкоб вышел из грузовика и направился к «фольксвагену». Двое детей выбрались с заднего сиденья ему навстречу.
– Мы идем домой, отец?
Джейкоб посмотрел на Бена Тасвелла, любуясь сиянием его невинных глаз и черными метками господа на щеках.
– Да, мой маленький агнец. Сегодня все мы пойдем домой.
Джейкоб повернулся к молодым грешникам, сидящим спереди. Светловолосая блудница на водительском сиденье опустила стекло. Джейкоб протянул руку, взял ее за подбородок и провел большим пальцем по губам, размазывая по коже черную грязь.
– Иди и распространяй евангелие, как однажды распространяла грех, раздвигая свои ноги, дитя. – Он поднял глаза на молодого человека, сидящего на пассажирском сиденье. – А ты, юноша, распространяй евангелие, как однажды хотел распространять грех, расплескивая свое семя.
Эмбер и Джимми улыбнулись и ответили в один голос:
– Да, отец.
Джейкоб Мастерс отошел от машины. Он посмотрел на фасад старой церкви, которая изменилась за годы его нахождения в земле. Символ стауфордского упадка трансформировался, еще сильнее превратившись в икону греха.
Джейкоб провел по зубам почерневшим языком.
– Да исполнится воля твоя, мой господь, моя любовь, мой свет.
Утренняя служба в Первой баптистской церкви началась как всегда: с эмоционального исполнения «Старого прочного креста», хотя и без дирижера церковного хора, Джун Крэбтри. В первые минуты утренней службы оказалось, что многих не хватает, среди прочих Рут Маккормик, Эгнес Белвью, Джанет Тирстон и Моны Картрайт. Но на утреннее богослужение их отсутствие никак не повлияло.
Преподобный Тейт выступал запевалой, чего он терпеть не мог, поскольку считал, что от его голоса можно в лучшем случае поежиться. Хотя, похоже, никто не возражал. И когда под конец гимна «Прочный крест» несколько прихожан закричали «Аминь!» и «Аллилуйя!», Бобби улыбнулся их демонстрации духа. В первую очередь, именно из-за такого проявления религиозного братства он и хотел распространять евангелие. Не только для того, чтобы похоронить ужасы прошлого и искупить грехи своего отца, но и для того, чтобы возвысить сердца и дух тех, кто его окружал. Вместе они пойдут рука об руку в свет Иисуса, аллилуйя.
Когда все заняли свои места, Бобби откашлялся. Настроил микрофон на кафедре, нахмурившись, когда из динамиков раздался вой обратной связи. Прежде чем открыть рот, чтобы что-то сказать, Бобби оглядел помещение, отметив пустые места. Он не увидел ни Ронни Корда, ни его сына, хотя опять же никогда не видел их в воскресное утро. Не присутствовала и семья Мэтьюзов, и это опечалило Бобби, поскольку после окончания службы он надеялся поговорить с Доном Мэтьюзом. Однако что его действительно удивило, так это вид Тасвеллов и Гилпинов, расположившихся по разные стороны от прохода. Они сердито смотрели на него. Он не прятал от них глаза, но и не задерживал на них взгляд подолгу.
Удовлетворенный, что его паства расселась, Бобби наклонился к микрофону.
– Аминь, братья и сестры. Это еще один прекрасный день в Царстве Господнем. – Он подождал какое-то время, затем склонил голову. – Давайте помолимся.
Молитвы давались Бобби Тейту легко. Это были тихие шепоты во тьме, надежды на лучшее, посланные в небо, любовные письма к небесному Богу. И он никогда не переставал надеяться. Он был так увлечен молитвой за пропавших в лесу бедных мальчиков, не называя их имен, что не услышал, как распахнулись входные двери церкви.
Что окончательно отвлекло его внимание, так это нарастающее в помещении ощущение беспокойства. Оно липло к лицу, проникало в горло, вызывая удушье. Он сделал паузу, чтобы взять с кафедры пластиковый стаканчик с водой. Именно тогда он увидел мальчиков, идущих по центральному проходу.
Он понял, кто это, даже если ему было трудно поверить своим глазам. «О, слава тебе, Иисусе», – подумал он.
– Слава тебе, Господи, – прошептал он вслух, и его голос усилила церковная звуковая система. Когда два юноши подошли к кафедре, среди прихожан поднялся ропот.
Мальчики были бледными, одежда покрыта грязью, сажей и пятнами чего-то черного, похожего на машинное масло. К спутанным волосам прилипли листья и кусочки земли. Хотя никто этого не сказал – никто почти ничего не сказал, – воздух будто высосало из помещения. Напряжение стало осязаемым – эта мысль пришла в голову всем присутствующим в церкви, в том числе родителям Бена и Тоби: были ли глаза детей всегда такими голубыми?