Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 41)

Они сказали бы, что тот связан с Джейкобом Мастерсом и проклятием, которое его люди наложили на город. Они сказали бы, что его отец, Турмонд, не мог нести слово Божье в городе и оставаться честным проповедником, поэтому, подобно Моисею, повел свою паству в дикую местность. Они сказали бы, что он винил жителей Стауфорда в своих неудачах, в том, что они не были чистыми, в том, что их прекрасный город был ложем греха.

И они сказали бы, что сын Турмонда, Джейкоб, отвернулся от бога своего отца. Они сказали бы, что он обратился к чему-то более древнему, к чему-то гораздо более опасному, чему-то злому, спящему под землей.

В наши дни старожилы Стауфорда знали, что о таких вещах лучше не шептаться. Они отклоняли любые претензии, меняли тему либо категорически отказывались отвечать, если речь заходила о Мастерсе. Для нового поколения эти истории были «страшными байками». Сегодняшней молодежи лучше пребывать в неведении. В мире существовали вещи куда страшнее, чем призрак безумного мертвого проповедника. Пусть прах его безумия останется погребенным в земле.

К тому же это были всего лишь истории. И, как и во всех хороших историях, в них были зарыты семена правды. Они пустили там корни, питались кровью невинных и после десятилетий созревания готовились дать ростки.

Скиппи Доусон помнил эти истории. Однажды он видел, как в городе произошла перемена, и теперь в воздухе витали намеки на нее, горький привкус на кончике языка, как у тех кислых конфет, которые он покупал за мелочь. «Как и в прошлый раз», – подумал он, бредя по пустому тротуару Мэйн-стрит. Там был плохой человек – всегда присутствовал плохой человек, – но Скиппи не мог вспомнить подробности.

Что же тогда случилось? Скиппи пытался понять, что его гложет. Зуд в голове, мысль, кричащая, чтобы ее услышали, но будь он проклят, если сможет вспомнить имя того человека.

Скиппи добрался до парка через дорогу от того места, где раньше находился Первый национальный банк. Там он сел на скамейку под тополем и сконцентрировался.

Что-то случилось с плохим человеком. Он причинял детям боль, и погибли люди. Но почему все выглядят расстроенными?

Дети же в безопасности.

Дети…

– Ага! – Скиппи щелкнул пальцами, вспугнув пару белок, резвящихся в траве рядом с ним. – Нашел!

На самом деле Скиппи вспомнил старые времена, сразу после несчастного случая, произошедшего с ним. Это было в середине 80-х, в разгар так называемой сатанинской паники, когда США оказались под угрозой не только со стороны Советов, но и со стороны сатанистов. В таком маленьком городке, как Стауфорд, угроза была даже больше, чем многие думали, так как детям дьявольской церкви разрешили свободно разгуливать и объединяться с христианскими сыновьями и дочерьми города. То были тяжелые времена, друзья. И никто в городе не знал об этом лучше, чем Скиппи.

Целыми днями Скиппи бродил по улицам, улыбаясь и махая прохожим, приветствуя их в своем любимом городе. Он привык к этой рутине с тех пор, как попал в аварию. Ему повезло, что он остался жив, и этот факт наполнял его неизмеримым счастьем, которым он спешил поделиться со всеми.

Через несколько лет после выздоровления Скиппи Доусон вышел на улицы, чтобы дарить свою радость как можно большему количеству людей. Поначалу его игнорировали, считая городским сумасшедшим, несмотря на прежнюю репутацию лучшего защитника, которого когда-либо знала стауфордская футбольная команда. Так быстро горожане забывали своих героев, но Скиппи это не смущало. Он привлекал их симпатии улыбками и приветами.

Но в Стауфорде было что-то не так. Над городом нависло ядовитое облако, заставлявшее всех нервничать. Он не видел его, но оно было где-то там, наверху, заставляло всех хмуриться. Заставляло всех сердиться. Даже Джеймс Айзекс, невысокий толстяк, который летом поливал цветы на Мэйн-стрит, не улыбался в ответ и даже не махал рукой, а Джим всегда махал Скиппи, когда мог.

То же самое и с Арлин Уотсон, владелицей салона красоты «Арлинс». Она постоянно смеялась и улыбалась, когда видела, что Скиппи машет рукой на углу, но в те времена – «Плохие Времена», как он решил их назвать – Арлин не смеялась и уж точно не улыбалась.

Он вспомнил, как подслушал разговор двух стариков, сидевших на скамейке возле парикмахерской мистера Фугейта. Скиппи не помнил их имен, но помнил, что они сказали, поскольку их слова напугали его:

«Поверить не могу, что тех детей пускают в нашу школу».

«Черт знает что, да? Те шестеро чудиков ходят в стауфордскую школу?

«Полное дерьмо, вот что это. Знаешь, что я слышал? У одного из этих детишек бабка – ведьма».

«Ведьма? Чушь. Ты меня разыгрываешь».

«Зуб даю. Она живет в том большом старом доме возле Лэйн-Кэмп. Слышал разные истории от людей. Они говорили, что слышали пение, видели странные огни в окнах и все такое».

«Думаешь, это совпадение, что этих детишек – шестеро?»

«Не, не думаю. Шесть – это число дьявола. Кто знает, чем Мастерс занимался там в лесу. Насылал дьявола на наш городок, вот что я думаю. А „Стауфордская шестерка“, как их называют в газетах, они занимаются здесь дьявольским промыслом».

«Знаешь, что я думаю? По-моему, нужно организовать собрание Клана и выгнать их из города, как ниггеров в свое время. Загрузить их всех в скотовоз и отправить в Чаттанугу».

Скиппи сел прямо, когда вспомнил эту фразу. «Стауфордская шестерка». Это были дети. Он никогда с ними не встречался – был слишком стар, чтобы общаться с маленькими, как говорила ему мама, – но слышал о них. Все в Стауфорде слышали, и всех они злили.

Люди не хотели видеть «Стауфордскую шестерку» рядом со своими детьми. Она была проклята и служила напоминанием о событиях из стауфордского прошлого, которые все хотели забыть. Скиппи подумал, что это немного похоже на то, когда он болел ветрянкой и расчесывал струпья, пока они не начинали кровоточить. Эти дети каким-то образом сковырнули струп, чем рассердили всех.

Однажды он спросил своего дедушку. Эдмунд Доусон сказал, что это как-то связано с плохим человеком из леса. А эти дети, «Стауфордская шестерка», напоминали всем об этом плохом человеке, но…

– Дела наладились, – прошептал он, – так почему же теперь кажется, что все плохо?

Может, это связано со сном? Вчера вечером он слышал, как одна из медсестер в стауфордском доме престарелых жаловалась на странные сны, и даже он сам видел такие.

– Он жив, – пробормотал Скиппи, не зная точно, о ком говорит. И предположил что «он» – это Иисус, как дамы из Первой баптистской церкви учили его в воскресной школе. Но разве Иисус знал, как пользоваться телефоном? И даже если знал, то почему звонил на заправку посреди ночи?

Мимо прогрохотал большой бензовоз, и Скиппи помахал водителю. Тот не ответил.

«Может, это сны», – подумал он, пожимая плечами. Но прошел день, и Скиппи стал опасаться, что «Плохие Времена» снова наступают. Хуже того, он боялся, что придет и голубоглазый плохой человек из его снов.

– Хочешь картошки?

Райли отвернулся от окна и посмотрел через стол на свою тетю Стефани. Она держала в руке контейнер с картофелем фри, залитым кетчупом. Райли весь день не хотелось есть, но она настояла, чтобы они остановились перекусить, поскольку якобы «умирала от голода».

Она сказала так в надежде вызвать у него улыбку, но он был не в том настроении. Тем не менее Райли был признателен ей за то, что ей удалось вытащить его из дома, несмотря на протесты отца, и в знак благодарности выдавил улыбку.

Он вытащил из корзинки кусочек картофеля и сунул в рот. Стефани смотрела на него, устало улыбаясь.

– Совсем другое дело, – произнесла она, делая глоток из своего стаканчика. Райли снова повернулся к окну, наблюдая, как капли дождя падают на стекло, стекая вниз извилистыми струйками и искажая внешний мир. Ему захотелось покинуть ярко освещенную безопасную зону закусочной и уйти в эту непогоду. Кожа у него зудела от электрического покалывания, с тех пор как он вернулся из лагеря, и он чувствовал себя виноватым за то, что не был там, не помогал искать своих друзей. Чувствовал себя виноватым, поскольку был уверен, что у Рэйчел проблемы с родителями. Отчасти он гадал, увидит ли ее завтра в церкви; при этом понимал, что идти завтра в церковь – плохая идея.

Сейчас Райли меньше всего хотелось находиться рядом с людьми. Тетя Стефани была редким исключением – одна из немногих, она, как он думал, понимала его и не забыла, что значит чувствовать себя изгоем. Но иногда находиться рядом с людьми было необходимостью, она сказала ему это, когда они припарковались у тротуара возле закусочной «Марленс» в дальнем конце Мэйн-стрит.

– Я понимаю, – сказала Стефани. – Ты не хочешь быть здесь и не хочешь разговаривать.

Она ждала, когда Райли ответит, но тот продолжал наблюдать за дождем, льющим за окном. Его друзья были где-то там, и их… что именно с ними делали? Что тот тип с голубыми глазами хотел от них? «Может, он – педофил», – подумал Райли. Растлитель детей. Некоторые ребята в школе называли таких «детотрахами».

– Но вот в чем дело, чувак. Просто так ничего не бывает, понимаешь? Я вытащила тебя из дома твоего отца, поскольку тебе меньше всего хочется киснуть там. Но если хочешь позависать сегодня со мной в студии и встретиться с дядей Джеком, мне нужно от тебя кое-что услышать. Поэтому поговори со мной, Райли. Что происходит?