Тоби Клементс – Зимние странники (страница 13)
Нагнувшись, он подбирает с земли полэкс. Видно, что этот человек не молод.
– И все же, кто вы такие? Зачем идете куда-то? – Выпрямившись, он рассматривает оружие. – Босые, да еще вместе?
– Я Томас Эверингем, – представляется Томас. Лица незнакомца он по-прежнему не видит. – Каноник ордена святого Гильберта. Из монастыря в Хаверхерсте.
Он жестом показывает куда-то в темноту, решив, что приорат находится в той стороне.
– А ты, сестра?
– Я сестра Кэтрин, – отвечает монахиня. – Из того же приората.
Впервые Томас услышал ее имя. Он поворачивается к монахине. Лицо у нее суровое, взгляд настороженный, подозрительный. Она смотрит на него, и он опять отводит глаза.
– Так вы, значит, голодны? – спрашивает незнакомец.
– Умираем с голоду, сэр.
–
Речь у него быстрая, ученая, как у приора или клириков, наведывавшихся в их монастырь. Он кладет полэкс рядом с арбалетом и дает Томасу голые ветки боярышника.
– Подкладывай по одной, брат Томас, – наставляет он. – Чтоб костер не погас. А то в этих краях уж больно сыро – еврея можно утопить.
На незнакомце сапоги с короткими голенищами, которые топорщатся вокруг его тощих ног, и, определяет Томас, никакой он не солдат, хоть и вооружен арбалетом. Покопавшись в тени дерева, тот вытаскивает на свет кожаную суму, из которой достает бутыль и парусиновый сверток, и дает Томасу небольшой ломоть хлеба. Томас ломает хлеб напополам и один кусок отдает Кэтрин. В темноте их пальцы случайно соприкасаются, и по его руке пробегает странная дрожь. Он отдергивает руку, заметив, что так же сделала и монахиня. Пока они едят, их новый знакомец открывает еще одну сумку, извлекая из нее одеяло и плащ.
– Держите, – говорит он. – От одного вашего вида замерзнуть можно.
– Благодарствую, сэр, от всего сердца. – Не переставая жевать, Томас отдает одеяло Кэтрин, а сам укутывается в плащ – тяжелый, подбитый мехом, с пуговицами, ремнем и воротником из овечьей шерсти. Такого роскошного одеяния Томас сроду не носил. Значит, их знакомец – богатый человек.
– Вы не назвали нам свое имя, сэр.
Это сказала Кэтрин. Она завернулась в одеяло по плечи, и, хотя склоняется к теплу костра, глаза ее остаются в тени.
– Я Роберт Дод из Линкольна, – представляется мужчина и, помедлив в нерешительности, добавляет: – Квестор.
– Продавец индульгенций? – уточняет Кэтрин.
– Был им, – подчеркивает Роберт Дод. Томасу не совсем понятно, что он под этим подразумевает.
– Сэр, но почему вы ночуете в лесу? – спрашивает он, наконец-то проглотив хлеб. – Вы могли бы остановиться на постоялом дворе или попросить приюта у аббата в монастыре. Там вам было бы удобнее.
Продавец индульгенций переводит взгляд с каноника на монахиню, будто что-то решая для себя. С его уст могло бы слететь сколько угодно ответов, и все до единого лживые, но в конечном итоге он честно признается:
– У меня скрофулюс[31]. Королевская напасть.
Томас и Кэтрин перестают жевать. В темноте слышно, как бьет копытами мул. Продавец индульгенций со вздохом откладывает свой кусок хлеба и стягивает с головы капюшон. Свет костра падает на его лицо. Шею мужчины от уха до ключицы покрывают пучки изъязвленных опухолевых наростов, самый крупный – размером с мелкую сливу.
– Видите? – Он снова надевает капюшон, и его лицо уходит в тень. – Посему я и вынужден чураться людей. Минувшим вечером пришел в деревню к западу отсюда, хотел купить эля. А жена пивовара приняла это за бубоны.
Он перекрестился, будто бы это могло отвратить чуму.
– Такой ор подняла. Мне повезло, что живым ноги унес, да не потерял мула и кладь. Мужчины, вероятно, были на охоте, а может, воюют где-то. За мной погнались одни только мальчишки. Бросали в меня камни, хотя у одного был лук. В общем, я воздал хвалу святому Себастьяну за то, что похож на чумного. Во всяком случае, близко подходить ко мне они побоялись.
– Так у вас ведь есть оружие, – замечает Кэтрин.
– Ну да, есть, – смеется продавец индульгенций. – Древнее и никчемное. Человек, у которого я купил его, клялся и божился, что оно принадлежало Иоанне, французской ведьме. Представляете?
Из котелка над костром начинает валить пар. Продавец индульгенций наклоняется к нему, длинными пальцами крошит сушеную рыбу и кусочки бросает в варящуюся похлебку.
– Откуда вы знаете, что вас поразила не чума? – спрашивает Кэтрин, как будто не желая отходить от этой темы.
– Будь это чума, меня давно не было бы в живых, – объясняет он. – Эти чирьи у меня уж больше года, и все набухают, растут. Они мне как давние друзья, я с ними сроднился.
– Болят? – спрашивает Кэтрин.
– Нет, – качает головой продавец индульгенций. – Холодные. На ощупь. Впрочем, ничего удивительного – при нынешней-то зиме.
– Мы будем молиться за вас, сэр, – обещает Томас. Кэтрин бормочет что-то неопределенное.
– Благодарствую, – отзывается он. – Спасибо вам обоим. С вашими молитвами и с Божьей помощью я найду исцеление во Франции.
– Во Франции?
Томас не верит своим ушам. О Франции ему известно лишь то, что там погиб его отец и что страна эта разграблена и разорена. Там, когда колокол бьет тревогу, даже скот понимает, что нужно сбиваться в кучу и прятаться от англичан. Мужчины и женщины бросаются в реку, лишь бы их не схватили. Франция не то место, где нужно искать исцеления от чего бы то ни было, разве что от самой жизни.
– Я держу путь туда, – объясняет продавец индульгенций. – Сначала через Узкое море в Кале, оттуда – на юг, в Шиньон, ко двору короля Карла, чтобы он излечил меня своим прикосновением[32].
Все это он произносит скороговоркой, словно не желает распространяться о подробностях своего путешествия или ритуала врачевания. Томаса одолевает жажда, посему он безмерно рад, когда Роберт Дод открывает бутыль и льет эль в кружку.
– Однако расскажите свою историю, – просит тот, меняя тему разговора. – Что заставило вас покинуть монастырь? Удовлетворите мое любопытство.
– На нас напали люди сэра Джайлза Райвена, – начинает Томас, не отрывая глаз от кружки.
– Сэра Джайлза Райвена? – Продавец индульгенций перестает наливать эль и подается вперед всем телом, так что пламя костра освещает его лицо.
– Вы его знаете? – спрашивает Томас.
– К северу от Стамфорда нет ни одного человека, который не слышал бы о Джайлзе Райвене. Говорят, он присвоил себе замок в Корнфорде после того, как старый лорд Корнфорд был убит. Сослался на какое-то дальнее родство. Также говорят, что он собственноручно убил Корнфорда, всадив ему в глаз кинжал, и теперь намеревается женить сына на дочери убиенного старика.
Томас закрывает глаза, представляя Райвена – как тот, улыбаясь, держит четки почившей монахини.
– Нам об этом не ведомо, – молвит Кэтрин. – Мы долгие годы не покидали стен монастыря.
Кивнув, продавец индульгенций наполняет кружку элем.
– Давно ты монашествуешь? – спрашивает он, вручая кружку Томасу.
– Восемь лет. – Томас осушает кружку и возвращает ее хозяину. – С двенадцати лет.
– А ты, сестра?
– С детства, – не сразу отвечает она. Томас и Роберт Дод переглядываются.
– Тебя предназначили в монахини? – уточняет последний.
– Да, – подтверждает она, помедлив в нерешительности.
– Я думал, эта практика осталась в прошлом.
Кэтрин собирается что-то сказать, но, открыв рот, тут же его закрывает. Как будто сомневается.
– И сколько весен ты провела в обители? – допытывается продавец индульгенций.
– Десять? – предполагает она, пожимая плечами. На лице ее появляется отчаянное выражение. – Пятнадцать?
Значит, ей около двадцати, прикидывает в уме Томас. Примерно его возраста. Все трое какое-то время молчат. Тишину нарушают лишь шипение мокрого хвороста в костре да шум реки, доносящийся из-за деревьев.
– Родные дают о себе знать? – спрашивает продавец индульгенций у Кэтрин. Томас передает ей кружку эля. На этот раз они пальцами не соприкасаются, и он отмечает, что она рукавом вытирает край кружки, потом, хмурясь, качает головой и пьет. У Томаса тоже есть к ней вопрос, но продавец индульгенций перехватывает его взгляд, словно говоря: «Не надо ее больше пытать», и затем спрашивает о другом:
– Как так получилось, что Райвен на вас напал?
Томас рассказывает. Продавец индульгенций мрачно хмыкает.
– Времена сейчас неспокойные, смутные. – Приободрившись, осмелев в компании монахов, он палкой ворошит в костре, чтобы сучья горели веселее. – Всюду полно людей, которые хватают что плохо лежит, не страшась Бога, презирая законы Святой Церкви.
– Почему? Почему так? – недоумевает Томас.
– Я всего лишь презренный продавец индульгенций, – вздыхает Роберт Дод. – Все, что мне ведомо, я знаю не из первых уст. Но я общаюсь с людьми. Слушаю, что они говорят.