Тоби Клементс – Зимние странники (страница 14)
– И что же они говорят?
– Многие сходятся во мнении, что виноват король.
– Король?
– Да. Хм, мы с вами едва знакомы, а сидим ночью в лесу и ведем речь о короле. Странно, вы не находите? Но, в общем-то, да. Король. Генрих, шестой по счету, из дома Ланкастеров.
– И что же он сделал, чтобы навлечь такое на страну?
– Говорят, человек он простодушный, бесхитростный, не шибко умный. Не то что его отец, Генрих Пятый. Помните его? Нет, конечно. Он правил до вас. Вот он был настоящий король. Не раз бил французов.
Продавец индульгенций в задумчивости смотрит на огонь.
– Что с ним сталось? – спрашивает Кэтрин.
– М-м? О. Слишком скоро скончался. Хорошие правители долго не живут.
Некоторое время все трое безмолвствуют. Продавец индульгенций смотрит на языки пламени. Огонь завораживает, думает Томас. У них за спинами фыркает и бьет копытами мул.
– Значит, сын не такой, как отец? – возобновляет разговор Кэтрин.
Продавец индульгенций собирается с мыслями.
– Именно так, – отвечает он. – У него случаются припадки. Приступы помешательства. Он становится вялым, никого не узнает, даже родного сына. Поговаривают, что этот его недуг – кара Божья.
В наступившей тишине Роберт Дод помешивает палкой в котелке.
– Но что же он сотворил, чтобы навлечь на себя такую напасть? – спрашивает Кэтрин.
Продавец индульгенций забирает у монахини кружку и подливает в нее эль.
– Он расплачивается за грехи своего деда, – отвечает он. – Его тоже звали Генрих. Генрих Четвертый. Говорят, он сместил с трона короля Ричарда, который правил перед ним, а потом убил его. Говорят, что его преступление и есть первопричина всех нынешних бед, терзающих королевство, и что, пока дом Ланкастеров удерживает трон, война здесь не прекратится.
– Война? – переспрашивает Томас. Ему вспоминаются истории декана об осадах, резне, насилии. Но то было во Франции. Ему трудно представить, чтобы такое происходило в Англии.
– Да, война идет, – подтверждает продавец индульгенций, – и будет идти. Ибо пока король страдал помутнением рассудка, двор разделился на два лагеря, понимаете? Один возглавляет королева, волчица Маргарита Анжуйская из Франции – француженка! Во главе второго стоит герцог Йоркский, кузен короля.
Без лишних слов ясно, кому принадлежат его симпатии.
– И кто побеждает в этой войне? – любопытствует Томас.
– Пока преимущество у королевы. На прошлый День святого Эдуарда ее армия разгромила войско герцога Йоркского у ворот Ладлоу. В тот раз король принял участие в сражении, и люди герцога Йоркского отказались поднять оружие против королевского штандарта[33], пусть трон и достался ему неправедным путем.
– Странно, – роняет Кэтрин.
– Не то слово, – соглашается с ней продавец индульгенций. – И, скажу я вам, жители Ладлоу в тот день дорого заплатили за этот постулат, ибо после того, как солдаты Йорка сложили оружие и рассеялись, королева запустила в город свои войска. Говорят, солдаты оприходовали все бочки с вином, какие только смогли найти, и в канун дня святого уже до того упились, что из рук выпускали награбленное лишь для того, чтобы совершать насилие над женщинами. Как раз в этой сумятице и погиб лорд Корнфорд от руки вашего обидчика Джайлза Райвена.
Глотнув эля, продавец индульгенций снова смотрит на огонь. Котелок дымится, вода, в которой варятся зеленые овощи, булькает.
– Но ведь королева Маргарита – владычица этой земли, – замечает Томас. – Почему она допустила, чтобы ее подданные так страдали?
– Начнем с того, что она француженка, – говорит продавец индульгенций. – К тому же денег у нее нет, посему, чтобы расплатиться с солдатами, она дала им добро на грабеж. А многие из них с севера – невежественные жестокие дикари, почти такие же необузданные, как шотландцы. Любовь к грабежам – их вторая натура.
– А где сейчас этот герцог Йоркский? – осведомляется Томас.
– В Ирландии. Его предали позору и заклеймили изменником. – Голос продавца индульгенций меняется. – А его великий сподвижник граф Уорик – в Кале, за Узким морем. И тоже объявлен вне закона.
Он поднимает глаза от огня, словно вдохновленный неким воспоминанием.
– Но он вернется, ибо не было еще на земле более славного человека, чем граф Уорик.
Томас отмечает, что продавец индульгенций произносит имя графа Уорика с благоговением, будто говорит о святом или о великомученике. Он допивает кружку.
– А до его возвращения, – продолжает их новый знакомец, – сродственники королевы будут отнимать у нас то малое, что мы имеем, и лишать наследников их законных прав. Взять хотя бы вашего Джайлза Райвена. Он один из приспешников нового герцога Сомерсета. Способен поставить ему более сотни верховых лучников, думаю, пятьдесят алебардщиков и несколько тяжеловооруженных всадников. И пока он обеспечивает нового герцога воинами, тот будет поддерживать его в любом споре, а кто сейчас посмеет перечить герцогу? Никто.
Все трое погружаются в молчание, которое через некоторое время нарушает Томас:
– Райвен сказал, что он движется на юг. Дабы присоединиться к королеве.
– Да, – кивает продавец индульгенций. – Королева собирает армию. Скоро наступит весна, хоть сейчас в это трудно поверить. Приход весны откроет сезон военных кампаний, а с началом военных компаний из Франции вернется граф Уорик, и, думаю, он будет претендовать на нечто большее, чем свое законное место в королевском совете.
Он снимает с треножника котелок, ставит его у ног Томаса и дает ему деревянную ложку. Томас тихо благодарит его, произносит молитву и принимается есть. Похлебка обжигает губы и язык, но он без передышки черпает и черпает ложкой бобы, кусочки овощей и скользкой рыбы. Съев половину похлебки, он передает котелок Кэтрин. Та берет его и начинает быстро орудовать ложкой, но, перед тем как сунуть ее в рот, подозрительно смотрит на то, что выудила из котелка.
Пока она насыщается, продавец индульгенций уходит в темноту, чтобы облегчиться. Томас подбрасывает в костер еще одну ветку. Сидеть близко у огня, подставляя ладони под языки пламени, – роскошь, о которой он давно мечтал.
Утолив голод, Кэтрин бормочет благодарственную молитву Господу, затем отставляет в сторону котелок и снова укутывается в одеяло. Больше она не издает ни звука. Но тишина их не угнетает. Ни он, ни она обычно по собственной воле не произносили за день больше пятидесяти слов, и молчание, когда оно не прерывается молитвой, для них привычное состояние. Однако он остро чувствует, что она рядом и притягивает его взгляд.
Продавец индульгенций возвращается к костру, и Томас заканчивает свой рассказ о ложных обвинениях Райвена. Когда он описывает поединок в клуатре, Роберт Дод едва сдерживает ликование.
– Святые благодетели! Ты дрался с Райвеном на посохах?
Томас кивает.
– И победил?
– Ну да, – снова кивает Томас, хотя тогда он победителем себя не чувствовал.
– Пресвятой Спаситель, принявший смерть ради нас! – смеется продавец индульгенций. – Да ты, брат Томас, не так прост, каким кажешься. Прямо чудеса какие-то!
Он наливает еще эля и передает кружку Томасу. Тот залпом выпивает. Потом Кэтрин коротко рассказывает, как ее обвинили в том, что она дала приют монаху, и посадили под замок. Дойдя до смерти Элис, она говорит:
– Может, это Райвен и его великан надругались над ней, но жизни лишили – задушили – приоресса и сестра Джоан. В этом я могу поклясться всем, что есть святого на свете.
Продавец индульгенций внимательно наблюдает за ней.
– Что было потом? – вопрошает он.
Она молчит, качая головой. Прячет лицо под одеялом. Воцаряется тишина. Спустя мгновение Кэтрин устраивается поудобнее и, несмотря на холод, начинает тихо сопеть.
– Эль крепкий, – замечает продавец индульгенций.
Наклонившись вперед, он натягивает одеяло на сбитые ноги Кэтрин, затем наливает в кружку остатки эля. Выпрямившись, он доверительным тоном обращается к Томасу:
– Когда, по-твоему, станет известно, что вы вероотступники?
– Но мы не вероотступники! – восклицает Томас.
– Теперь я это знаю, – отмахивается продавец индульгенций. – Но, увидев вас первый раз, я вполне резонно предположил, что вы возлюбленные и потому сбежали из монастыря. И так будут думать все.
Томас невольно бросает взгляд на Кэтрин. Та все так же мирно посапывает, но он уверен, что она прислушивается к разговору мужчин.
– Но… – начинает он.
– Никаких «но». Монах и монахиня. Как только о вашем побеге узнают, вас предадут анафеме. К завтрашнему дню весть о вашем грехе разнесется по городам и весям, дойдет даже до Бостона, если вам не повезет, и тогда уж помощи ни от кого не ждите. Помогать грешникам запрещено, а кто по доброй воле решится оскорбить Церковь? Никто. Сначала на ваши поиски отправят братьев-монахов, потом за вас возьмутся судьи, издав судебный приказ о задержании вероотступников.
– Так ведь самое худшее, что может произойти, – нас вернут в приорат, да?
– Когда вы покидали приорат, против вас было выдвинуто только обвинение в нападении. Теперь же, вне сомнения, вас обвинят во всех смертных грехах. И твой приор будет только рад откреститься от тебя: отдаст в руки Райвену, а тот уж будет действовать наверняка. Убьет тебя. И ее тоже.
Томас понимает, что это горькая правда. Выпив эля, он воспрянул духом, но теперь чувствует, что снова впадает в уныние.