Тоби Клементс – Зимние странники (страница 12)

Главное – не сбиваться с ритма, отталкиваясь шестом, рассуждает Томас. И держаться правого берега. Тогда не надо думать ни о чем другом – ни о том, что случилось, ни о том, что еще может произойти. Он ощущает пульсацию в замерзших ногах, в голове звенит от ударов Райвена, но он продолжает орудовать шестом, снова и снова погружает его в воду, не обращая внимания на то, что вода заливает руку. А великан трусит рядом с ними по берегу.

Потом верзила внезапно останавливается. Стоит в зарослях камыша и осоки, где среди высоких мокрых стеблей завывает ветер. Но теперь сквозь его нестройную песню Томас различает еще какой-то шум. Великан кричит, показывая вперед, и в лице его отражается жалость. Он снова кричит и машет руками.

– Брат? Видишь? – Монахиня оборачивается к Томасу и тоже показывает вперед.

А перед ними поросшие камышами берега разверзаются, и река, по которой они плывут, впадает в другую, а этот новый поток – широкий, полноводный из-за выпавших дождей и таяния снега, – выходя из берегов, устремляется на юг. Лодка входит в эту вспученную мутную реку, и ее подхватывает бурное течение. Вода заливается через борта, скапливается на дне у их ног. Монахиня принимается вычерпывать ее руками.

– Мы тонем, – говорит она. – Нужно пристать к тому берегу.

Однако река становится все шире и несет их вперед. Они минуют сети и садки для ловли рыбы и угрей. Всюду по берегам камыши побиты и срезаны. В поле копают мотыгами двое мужчин в бурых капюшонах. Завидев лодку, они перестают работать и провожают их взглядами. Равно как и всадник с ловчей птицей на руке.

С помощью шеста Томас направляет их посудину к небольшой деревушке, где высится церковная башня, но, когда они приближаются, ватага мальчишек, бросающих камни в петуха, переключает свое внимание на чужаков – целится в их тонущее суденышко. Они уже стоят по щиколотку в воде, а лодка все глубже погружается в реку. И ничего с этим не поделаешь. Томас налегает на шест, поворачивая лодку к западному берегу. Ее нос в последний раз уходит под воду и врезается в густые камышовые заросли. Томас выпрыгивает из лодки и оказывается по самые бедра в ледяной воде. Он придерживает лодку для монахини, но та теперь едва способна двигаться. Дюйм за дюймом она подбирается к краю и падает в бурую воду. Томас торопливо обходит лодку, теряя башмаки на илистом дне, нерешительно берет ее за руку. Она не сопротивляется, и он помогает ей вылезти на берег. Потом возвращается за полэксом и только успевает забрать оружие, как лодку уносит течением.

На берегу он отжимает мокрые полы своего одеяния и смотрит по сторонам. Ничего и никого: только камышовые заросли и наносы ила. Вдалеке – лес. А за лесом что, дым поднимается? Вероятно, там какая-то деревня.

– Нужно идти. – Томас взмахом руки показывает, что они должны направиться вниз по реке. – Обязательно набредем на какое-нибудь селение. Там и спросим дорогу до Кентербери.

На лице монахини отражается сомнение. Он видит, что ее запястья и лодыжки изранены. Она тоже потеряла один башмак. Оба понимают, что долго идти они не смогут.

– Скажем, что держим путь по монашеским делам.

– Вместе?

Томас хмурится. Она права. Они должны разойтись. Он глядит в сторону верховья реки. К ним плывет одинокий лебедь. Томас наблюдает за ним. В следующее мгновение из камышей появляется второй лебедь, присоединяется к первому, вдвоем они проплывают мимо и исчезают из виду. Томас вспоминает строки, которые он начертал на пергаменте.

– «Двоим лучше, нежели одному, – цитирует он, – потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего».

– «Но горе одному, когда упадет, – продолжает монахиня, – а другого нет, который поднял бы его»[30].

Томас впервые внимательно разглядывает монахиню. В лице ожесточенность, черты резко очерчены, вся будто состоит из одних углов.

– Екклесиаст, – говорит монахиня. – Я не знаю этого стиха полностью.

– Я тоже, – через силу улыбается Томас. – Но нам лучше быть вместе, хотя бы какое-то время.

Она кивает. Томас берет полэкс, закидывает его за плечо. Хорошо, что у них есть с собой оружие. Но странно, что в его руках оно как родное. Теперь, когда кровь с топора смыта, видна искусная работа мастера – узоры, вытравленные на металле. Неудивительно, что великан хотел вернуть свое оружие. Должно быть, оно стоит немалых денег.

– Это всегда можно продать, – говорит Томас.

Они пускаются в путь, идут вдоль реки. У монахини зубы стучат. Томас вспоминает свой поединок с Райвеном, мысленно оценивая каждый замах, каждый удар, и пытается представить другой исход, при котором декан остается в живых. Не получается. Он осознает, что очень крепко стискивает руками древко – так сильно, что аж голова болит.

Эх, сейчас он готов отдать что угодно, лишь бы увидеть Райвена распластанным у своих ног!

Спустя некоторое время появляется первая снежинка – плавно опускается, кружась на ветру. За ней еще одна, потом еще и еще, и вскоре белые хлопья начинают летать во множестве, будто перья в курятнике.

Оба одновременно замечают полуразвалившуюся хижину и ускоряют шаг, надеясь найти там что-нибудь. Когда подходят к хижине, монахиня отстает от Томаса, а тот просовывает голову в дверь. Рассчитывает увидеть хлеб на столе, горшок с похлебкой, кожаную кружку эля и – хвала Иисусу! – пылающий очаг. Но внутри сумрачно, стоит запах холодной золы, а в углу громоздится что-то неживое.

– Есть что-нибудь?

Томас мотает головой. Монахиня рукавом вытирает нос и пожимает плечами. Он снова смотрит на нее. Что-то в этой женщине вызывает беспокойство. Что именно? Томас вспоминает ее слова. «А где был твой Господь, когда этот громила собирался выдавить тебе глаза?» Томас качает головой. Пытается осмыслить ее вопрос. Где был Господь? И что это значит? Что Он был где-то еще? Не там?

Монахиня, словно догадываясь, что Томас думает о ней, обращает на него взгляд, но тут же отводит глаза. Оказывается, они оба стыдятся смотреть друг на друга, осознает он. С трудом переставляя ноги, они бредут и бредут. У самого леса монахиня останавливается и протягивает вперед худую руку. Томас хочет что-то сказать, но она прикладывает палец к губам и ведет его вверх-вниз: не шуми. Этот знак известен членам всех религиозных сообществ, которые вкушают пищу в молчании, а для общения используют язык жестов. Затем монахиня быстро поднимает обе руки и правым указательным пальцем касается носа: дым, запах. Она учуяла дым.

Томас не уверен, но, возможно, сквозь запахи снега и собственного тела он тоже улавливает некий слабый аромат. Они идут молча по краям тропы, пока не проходят под навесом из переплетенных голых ветвей вязов. Здесь запах дыма – чудесный, манящий – ощущается сильнее.

И теперь в темноте мерцает свет. Чуть в стороне от тропинки, на поляне. Костер. Томас выставляет перед собой руки ладонями вверх, потом потирает их одна о другую – показывает, что видит костер. Монахиня кивает. Огонь она заметила гораздо раньше него, догадывается Томас. Они скользят меж деревьями: мягкий ковер из опавших листьев приглушает их шаги. Впереди виднеется маленький костерок, отбрасывающий круг неяркого света. Дальше в темноте фыркает то ли лошадь, то ли мул. Глаза животного то и дело сверкают: в них отражаются блики огня. Над костром на треножнике висит котелок. Томас унюхал аромат рыбной похлебки, примешивающийся к запаху древесного дыма.

У него засосало под ложечкой.

С тех пор как утром декан принес ему хлеб с пивом, у него крошки во рту не было. У Томаса учащается дыхание, и у его спутницы тоже, слышит он.

Однако где же хозяин всего этого богатства?

Они притаились в темноте, сидя на корточках за поваленным деревом. Монахиня теперь совсем рядом, так что их колени соприкасаются и он ощущает ее дыхание на своей щеке. Слышит стук своего сердца, а может, и ее тоже.

– Встаньте.

Мужской голос. Приказ раздается сзади. Они медленно выпрямляются во весь рост и отворачиваются от огня, глядя в темноту. Томас никого не видит.

– Выйдите на свет, – снова повелевает тот же голос. – Монах, сразу предупреждаю, в твою голову нацелена стрела. Если не бросишь свой топор, будешь пригвожден к дереву.

Томас бросает полэкс. На мгновение наступает тишина.

– Кто такие? – спрашивает незнакомец.

– Сэр, – начинает Томас, проглотив комок в горле, – мы служители Божьи и никому не желаем зла. Мы странники. Держим путь по монашеским делам.

– По монашеским делам? – с нотками изумления в голосе уточняет незнакомец, но тон его смягчается. Можно подумать, что поначалу он просто хотел их напугать.

– Да, сэр, – подтверждает Томас. – Мы члены ордена святого Гильберта Семпрингхемского.

Молчание. Затем:

– Как так получилось, что вы путешествуете вместе? Каноник и сестра из того же ордена?

Томас в темноте смотрит на свою спутницу. Сам он не знает, что на это сказать.

– Ну?

– Это долгая история, сэр, – говорит монахиня.

– Я не прочь послушать.

– Позвольте просить вас о милосердии, прежде чем мы объясним свои обстоятельства? – взывает к незнакомцу монахиня. – Мы давно ничего не ели и продрогли до костей.

Очередная пауза.

Из темноты на свет выходит высокий мужчина в утепленном плаще с глубоким капюшоном, в котором теряется его лицо. В руках он держит арбалет, но даже при столь скудном освещении Томас видит, что тетива и стрелы отсутствуют. Незнакомец боится их не меньше, чем они его. А может, и больше.