Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 16)

Мар остановился в тени стены и просто смотрел.

Анна была удобной. Не красивой – это было бы проблемой. Не уродливой – это вызывало бы жалость. Она была именно такой, какой и должна быть служанка в богатом доме: достаточно заметной, чтобы выполнять работу, и достаточно незаметной, чтобы на неё не обращали внимания. Её лицо не запоминалось. Глаза – тёмные, чуть водянистые. Волосы – мышиного цвета, всегда убранные под платок. Походка – быстрая, но не суетливая. А еще, как он понял из разговоров других – она была новенькой, не проработавшей здесь и месяца.

«Идеально», – мелькнула равнодушная мысль.

Он наблюдал за ней два часа.

За тем, как она ругается вполголоса, когда кто-то проливает воду. За тем, как она поправляет подол, поднимаясь по ступенькам. За тем, как она машинально трёт запястье, когда нервничает. Эти мелочи Мар запоминал легко – тело подсказывало, какие из них важны. Он смотрел и примерял на себя чужую личину.

Когда настал вечер и служанки начали расходиться по своим комнатам, Мар уже знал достаточно.

Комната Анны находилась на втором этаже служебного крыла, узкая, вытянутая, с маленьким окном, выходящим во двор. Он дождался момента, когда в коридоре стихли шаги, и вошёл так тихо, будто комната сама его впустила.

Анна сидела на кровати и чесала ногу, сняв башмак. Она подняла голову, когда он вошёл:

– Ты кто…

Он не дал ей закончить.

Движение было мягким, почти заботливым: ладонь на рот, другая – на плечо, прижимая к матрасу. Анна дёрнулась, но Мар уже был ближе, чем мимолетная мысль и из его хватки невозможно было вырваться. Он чувствовал, как под её кожей бьётся жилка – быстро, глупо, отчаянно. Запах – мыло и дешевые травы.

– Тихо, – прошептал он ей в ухо, и голос его был спокойным, почти тёплым. – Ты не умрёшь.

Он дал ей вдохнуть сонный порошок – совсем немного, ровно столько, чтобы тело обмякло, а сознание уплыло, не оставляя после себя паники. Анна обвисла в его руках, как мешок с бельём, и Мар аккуратно уложил её под кровать, поправив юбку так, чтобы не было видно ног. Он проверил дыхание – ровное, глубокое. Она проспит долго. Достаточно долго.

И только после этого Мар позволил себе выпрямиться.

Комната вдруг показалась слишком маленькой. Слишком личной. Он снял плащ, сложил его, убрал ножи, оставив только самый тонкий – на случай, если что-то пойдёт не так. Затем достал парик. Волосы Анны были темнее, но в этом не было проблемы. Он аккуратно надел парик, поправил, спрятал свои седые пряди. Потом – капли для глаз. Они щипали, как всегда, заставляя моргать чаще, чем хотелось.

Когда боль отступила, он посмотрел в зеркало.

Оттуда на него смотрела Анна.

Не идеальная, не точная, но достаточно близкая, чтобы обмануть тех, кто не привык смотреть внимательно. Мар изменил выражение лица – расслабил челюсть, сделал взгляд чуть более пустым, забитым. Плечи опустились сами собой, будто тело вспоминало.

Ты слишком легко это делаешь, – сказала Мария где-то глубоко, без упрёка, почти с удивлением.

Мар не ответил.

Он надел платье Анны. Ткань была грубой, но чистой. Приятно. Хоть кто-то старается мыться и стирать вещи чаще раза в неделю. Платье легло на тело неожиданно знакомо, повязку с груди пришлось снять, и от глубокого вдоха – слишком легко, слишком потерянно ощущается эта легкость! – по позвоночнику прошла короткая, острая волна. Он завязал передник, посмотрел на свои руки – теперь они казались меньше, тоньше, чем были под плащом. Более девичьими.

– Это роль, – сказал он себе шёпотом. – Всего лишь роль.

Но когда он вышел в коридор и прошёл мимо другой служанки, которая кивнула ему, бросив короткое: «Анна, ты куда запропастилась?», – что-то внутри ответило раньше, чем он успел подумать.

– За водой ходила. – сказал Мар.

Говорил Мар, но голос был – Мари. Более тонкий, звонкий, выше, чем он привык за пять лет. Он – она! – быстро прикрыл – прикрыла – дрожащие руки передником.

* * *

Ночью баронство становилось другим. Отчего-то ночью всегда обнажается правда. Люди наконец прекращали притворяться, что здесь всё держится на порядке, и оставляли на поверхности то, что днём пряталось под выскобленными досками и ровно подстриженными кустами: страх, усталость и привычку к чужой власти.

Мар ушёл из дома так, как уходят те, кого никто не должен запомнить: не торопясь, не оглядываясь и не оставляя за собой ни всплеска, ни мысли, которую мог бы ухватить чужой взгляд. Анна спала под кроватью – живая, тёплая, неудобно согнутая, как ненужная вещь, которую прячут до утра; и это было странно, потому что Мар уже давно не прятал вещи, он избавлялся от них, но сейчас он не мог себе позволить ни лишней крови, ни лишнего шума, ни лишнего внимания, и потому оставил её дышать, как оставляют дышать огонёк в лампе, пока он ещё нужен. Вот только сам спать в чужой комнате он не смог.

Он не пошёл в город. Не снял комнату. Не стал искать харчевню, где шум, запахи и люди, которые любят задавать вопросы, когда выпьют. Он выбрал конюшню – не из романтики и не из жалости к лошадям, а потому что конюшня была честной: там пахло лошадьми и сеном, тёплым телом и холодным железом, и никто не требовал от тебя улыбки. Там тебя могли не любить, могли прогнать, могли ударить – но в конюшне редко задают вопросы, если ты умеешь держать себя так, будто ты просто ещё один мальчишка, который пришёл переночевать, потому что иначе замёрзнет на уличных мостовых.

Он устроился в дальнем углу, где тень от балки падала густо, словно чёрная ткань, и где сквозняк меньше трогал лицо. Снаружи было холодно, даже если днём солнце делало вид, что весна уже окончательно победила: ночью земля всё ещё помнила зиму, и это ощущалось кожей – холод поднимался снизу, тянулся по костям, будто проверял, кто здесь слабее. Мар укрылся плащом, сел, прислонившись спиной к деревянной стене, и позволил себе закрыть глаза на пару вдохов, ровно настолько, чтобы тело перестало дрожать, но не настолько, чтобы мозг выключился.

Он слушал.

Конюшня жила собственным дыханием: лошадь переступает, скребёт копытом, фыркает, будто ругается на ночь; где-то в сторожке неподалеку храпит человек – коротко, как собака, но громко; щёлкает ремень, когда кто-то снимает упряжь. В такие звуки легко уйти, раствориться, если ты обычный. Если ты просто устал. Если ты не ждёшь удара.

Мар ждал всегда, даже когда говорил себе, что это уже не нужно.

А потом он открыл глаза. Так, словно и не спал вовсе. Он услышал голос, и сначала это была просто грязная, пьяная мелодия, невнятная и глупая, как бормотание в темноте, но потом в ней просочилась интонация, знакомая больше не слуху, а коже: таким голосом кричат приказы не потому что надо, а потому что хочется почувствовать власть; таким голосом смеются над тем, кто слабее; таким голосом произносят «случайно», когда всё было решено заранее.

Мар вдохнул. Рвано. Словно внутри вдруг щёлкнуло лезвие.

Снаружи не изменилось ничего. Лишь пронзительный взгляд алмазных глаз впился в черный зев широких дверей. Тяжелый взгляд, не моргающий.

Шаги приближались – гулкие, сбивающиеся, неровные, как у человека, который не умеет пить красиво. В проёме показался силуэт, затем второй – конь, которого вели за уздцы. Человек ругался вполголоса, спотыкаясь о собственные слова, будто они мешали ему идти, и лошадь терпеливо шла рядом, слегка поворачивая голову, как будто уже привыкла к этому запаху, к этому человеку, к этому бессилию.

Мар отодвинулся глубже в тень, почти растворяясь в ней. Он не шевелился. Не дышал громко. Лишь смотрел.

Мужчина завёл коня в стойло, хлопнул по бокам – не заботливо, а раздражённо, как хлопают по мебели, когда она стоит на пути. Затем снял упряжь, бросил её на крюк слишком резко, будто хотел, чтобы железо звякнуло громче. Он что-то бормотал, и в этом бормотании было столько грязи и усталости, что любой другой человек отвернулся бы, чтобы не пачкаться.

Мар не отвернулся.

Когда мужчина повернулся боком, Мар увидел профиль – нос чуть кривой, губы расплывшиеся от пьянства, подбородок тяжёлый, как у тех, кто привык, что его не перебивают. А когда тот повернул голову к свету, и лампа, подвешенная у входа, на мгновение выхватила лицо – Мар узнал его так же ясно, как узнают запах дыма после пожара.

Лицо было постаревшим. Пожухлым. Не таким уверенным, как тогда, в саду, но достаточно узнаваемым, чтобы в горле встал привкус железа.

Это был он.

Тот, кто стоял рядом с графиней Авророй Лиренталь в тот момент, когда её жизнь стала красным пятном на голубой ткани. Тот, чья рука двигалась слишком точно, слишком умело, чтобы назвать это случайностью. Тот, кого потом можно было забыть, потому что король сказал «сжечь тут всё», и он послушался.

Мар почувствовал, как внутри поднимается жар – не тёплый, не живой, а кипящий, сухой, жгущий, как перечный порошок, который высыпают на язык. На секунду ему показалось, что ему – ей – снова двенадцать, что на щеках ещё слёзы, что в носу ещё стоит запах крови и трав, а перед глазами – алое от огня и ликорисов, перед глазами, которые нельзя сомкнуть, не получается, потому что моргнуть – значит признать, что это происходит на самом деле.

И Мария, где-то глубоко, шевельнулась, как спящий зверёк. Пробудилась тем хищником, тем инстинктом, что позволил ей выжить до того, как она стала им – Призраком.