Тина Амор – Длань шторма (страница 4)

В глазах Герция мелькнула жадность. Наконец-то ясная цель. Кровь, которую можно пролить без сложных раздумий.

– Сделай это, – кивнул он. – И приведи ко мне голову этой выродки.

Фаен почтительно склонил голову. Он желал только об одном… что упустил шанс добить её, когда была возможность

***

Мит

Тубус, отобранный у гонца, был тяжелым в моих из-за того, что в нём лежало. Ливьер, владевший грубым и прекрасным навыком вскрытия чужих печатей, развернул пергамент. Мы читали молча, при тусклом свете в глубине руин храма Зари.

Это был не просто рапорт. Это был перечень гарнизонов, превращенных в могилы. Вороны нападали волной, выискивали командиров, лучших лучников и вырезали их первыми, целенаправленно и жестоко, используя украденную магию фей и свою природную, хищную силу. Затем, под прикрытием этой хаотичной резни, специальные отряды в масках с усыпляющим порошком в руках, захватывали живых. Десятками. Их, как скот, увозили в Коракс. Вместе с отрезанными крыльями.

Сердце сковало. Я представила это. Конвейер смерти. Габриэла налаживала производство. Новая партия «сырья», новый отряд усиленных воронов. Её армия росла с пугающей скоростью.

– Времени нет, – хрипло сказала я. – Габриэла собирает урожай. Скоро его хватит, чтобы смести всю Элегорию.

Ливьер молча свернул пергамент. Его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены храма.

– Сейчас у нас есть призраки и страх народа. Мало.

– Мечи всё-таки нужны, – согласилась я.

Он кивнул, взвешивая последнюю гирьку на чаше весов судьбы.

– Есть… канал. Крайне опасный. Ямка у старой мельницы на реке Стов. Раз в трое суток, на рассвете, там появляется слепой рыбак. Он ловит не рыбу, а слухи и передаёт их тому, кто знает пароль. Он – последнее звено ко многим боевым товарищам, которые присягали в верности Диону вместе со мной. Да и этот старик хоть и не видит, но слух у него отменный. От него я и узнавал все новости, ещё когда ты только стала командующей.

– А я то думала, что это Солник тебе разбалтывал, – с кривой усмешкой сказала я.

– Если бы. Как стал твоим командиром, то из него и слова было не вытащить. Достойный воин. Верный. Как и все те, кто добровольно пошли за тобой в пекло. Они стали командирами как раз по этой причине – умеют различать истинное от ложного. Мне стыдно за тех, кто перешел на сторону предателей!

– У каждого должен быть выбор. Страх перед воронами сделал их такими. Страх делает из храбрецов трусов, а из трусов – палачей. Они просто выбрали того, кто казался сильнее сейчас. Я и раньше то была не в почете, а теперь… – Голос дрогнул, и я глубоко, с усилием вдохнула. – Может быть под твоей рукой такого бы не случилось. Ни один гвардеец не пострадал бы. Герций не занял бы дворец. Отец был бы жив…

После этих слова повисла давящая тишина. Над руинами, сквозь развал свода, было видно чистое, равнодушное небо. Я смотрела на него и чувствовала дикую зависть к его вечному, бесстрастному постоянству.

Ливьер долго смотрел на меня, а после с необычайной серьёзностью проговорил:

– Я не всемогущий. И командующим ты стала не по велению отца на троне. Ты выковала себя сама. Всегда боролась через осуждение, недоверие, косые взгляды, изнурительные тренировки, когда мышцы горели огнём, а душа – стыдом. Ты не сломалась. Не сдалась. Смогла подрезать мои крылья. Смогла стать лидером, за которым шли верные существ. Стала тем, кому Таэль отдал дар Голоса. И самое главное… —В его выцветших глазах, в морщинистой сети шрамов и прожилок, вспыхнул огонь, что всегда вдохновлял воинов. – После всего, через что прошла, после всей грязи, крови и предательства – ты не ожесточилась до конца. В тебе ещё теплится свет. Это и есть та сила, что держит небо, чтобы оно не рухнуло на нас всем своим свинцовым весом.

От этой грубой, непрошеной, но такой нужной правды, у меня в груди что-то надломилось. Слёз не было, они все выгорели, но на душе стало и тепло, и невыносимо тоскливо одновременно. Так сказал бы отец. Если бы успел.

– Мы пойдём на риск, – сказала я, прогнав болезненные чувства.

Риск был воздухом, которым я дышала с той секунды, как решила проникнуть к воронам.

Ливьер кивнул, я смотрела на этого старика и поймала себя на мысли, что никогда не видела его слабым. Даже сейчас, в руинах, с грузом прожитых лет и неясным исходом жизни, он держал спину так прямо, словно к ней был привязан невидимый стержень самой Элегории. Но я знала, что страхи живут в каждом. Просто он, в отличие от многих, умел делать так, чтобы они не управляли его рукой с мечом.

– Ливьер, – тихо позвала я, рассматривая холодное небо в проломе свода. – Где сейчас твой сын?

Вопрос повис в воздухе. Я боялась, что услышу очередную историю потери. Ливьер молчал достаточно долго, чтобы я пожалела о своём вопросе.

– Надеюсь, что далеко, – наконец ответил он, в его голосе проскользнула непривычная мягкость. – С женой и дочкой.

Ливьер смотрел куда-то в темноту храма, словно видел сквозь камни и расстояние.

– Как только запахло падалью сильнее обычного, я отправил их подальше. За северные пределы в земли ведьм. Там свои законы, своя правда, но там не стреляют в спину и не режут фей ради крыльев.

– Твой сын… он ведь не воин, да? – осторожно спросила я, вспоминая, что за все годы службы никогда не видела рядом с Ливьером наследника в доспехах.

Ливьер без тени горечи усмехнулся.

– Гончар. Лучший в округе. Делает такие кувшины, что в них вода остаётся холодной даже в самый зной. Я всю жизнь думал: за что судьба послала мне такого непутевого? Сын легендарного командующего – гончар. Миски вместо мечей. – Он покачал головой. – Я злился, стыдился. А сейчас… я молюсь всем богам, чтобы он так и не научился держать меч. Потому что, – голос его дрогнул, – когда они вернутся в Элегорию, я хочу, чтобы моя внучка жила спокойно. Чтобы она пила воду из отцовского кувшина и не знала, как пахнет гарь над сожжённой родиной.

Ливьер, прошедший сотни битв, воспитавший тысячи воинов, сейчас был также уязвим. Его цель была не только спаси Элегорию, но и обеспечить будущее внучки, которую отправил в неизвестность, лишь бы уберечь от того, что ждало нас здесь.

Мы ждали рассвет уже нового дня, затаившись в колючих объятиях камышей у полуразрушенной мельницы. Её скелет, почерневший от времени и влаги, уродливо выпирал из воды, как кости древнего чудовища. Запах стоял тяжёлый: сладковатая вонь тины, гнилое дерево, сырость и полное, беспросветное запустение. Я смотрела, как первые, робкие лучи солнца пробивают серую пелену тумана и начинают освещать неподвижную, тёмную воду. Чувства голода, холода и усталости перекрыли другие чувства.

Всё это время я ловила себя на том, что вглядываюсь внутрь себя, вспоминая его лицо. Его кривуя улыбку; рубиновые глаза, в которых плавилась вся боль этого мира и какая-то своя упрямая решимость.

Ливьер, сидевший рядом,, словно уловил поток моих мыслей. Не поворачивая головы, сухо, без эмоций бросил в тишину:

– Жалеешь, что оставили там ворона? Его знания о противнике сейчас дороже дюжины воинов.

Гнев вспыхнул во мгновение ока – яркий, жгучий, как выплеск моей прежней магии.

– Он не был «оставлен»! – прошипела я, оборачиваясь к нему. – Он сделал выбор! Он толкнул меня в этот чёртов портал! Он… – голос сорвался. Я закусила губу, заставила себя выдохнуть. – Он знал, что делает.

Ливьер лишь хмыкнул, продолжая неотрывно смотреть на реку. Спор был исчерпан. Его слова сделали своё дело. Семя было брошено. Оно проросло позже, когда Ливьер бесшумно поднялся и растворился в сером полумраке, чтобы проверить территорию. Оставив меня наедине с хаосом в душе и леденящим холодом сырого камня под спиной.

Если бы Дакар выжил…

Мысль прокралась тихой, крадущейся тенью, почти предательской по своей сладости. Он знал Габриэлу, все её слабости, страхи, тупую, фанатичную логику. Он понимал, как мыслят вороны – эту странную, невыносимую смесь отчаяния, ожесточения и чёрной одержимости. Он… видел то, что скрыто: призраков в камнях, потаённые ходы в самой ткани реальности. И он был умен. Не просто хитер и изворотлив, а по-настоящему умен. Он всегда видел связи, узлы, причины и следствия там, где другие видели лишь вихрь событий.

А ещё, в самые безнадёжные моменты, отпускал какую-нибудь идиотскую реплику, от которой у меня на миг в груди вспыхивала искорка… облегчения. Странно, но он умел меня успокоить. Напомнить, что не всё в мире вокруг мрак и страдание. Есть смех, желания, простые вещи, которые прекрасны. Я не знала, что на самом деле творится в его голове, но почему-то чем дольше находилась рядом с ним, тем больше забывала своё обещания отомстить ему. Считается ли это предательством себя?

Вспомнила тепло его тела в тесной хижине друидов, когда он просто делил со мной пространство, отгораживая своим молчаливым присутствием от холода и набегающих кошмаров. Никогда не переходил черту. Стал стеной, за которой я могла спрятаться. И вместе с тем в каждом его взгляде, жестах была такая странная нежность, которую я, по всем законам разума, не должна была чувствовать, но… всё равно чувствовала. Всей своей израненной сутью.

Я скучала.

Признание этого ударило ножом в сердце. Я скучала по тому невыносимому, странному и единственному существу во всём мироздании, которое понимало истинную, невысказанную цену моей боли. Потому что само заплатило за неё сполна – своей кровью, крыльями и душой. Это была слабость. Самая опасная, самая смертоносная слабость. Надежда – чистый яд для того, кто должен вести других на смерть. И это чувство было самым неправильным, самым невозможным из всего, что я когда-либо испытывала.