Тимур Темников – Травести бурлеска (страница 29)

— Это всё красиво, — перебил я, но раз ты так думаешь, почему было не накинуть петлю себе на шею, не ждать, пока метафизика по имени Смерть, заграбастает тебя в свои руки?

— Ну, уж нет. Коль отпущено время, нужно его прожечь с интересом.

— Тебе же не интересно. У тебя же ничего нет, кроме страха перед той самой смертью, от которой ты бежал из морга.

Игнат задумался на секунду, потом встал и, пройдя на цыпочках в гостиную, приволок оттуда бутылку с остатками коньяка. Он глотнул из горла и протянул мне. Я хотел было отказаться, но пока раздумывал, моя рука схватила бутылку и плеснула пару глотков в рот.

— Это ты хорошо сказал, про страх смерти. Но у других тоже ничего нет кроме этого страха, только они того не понимают.

— А ты, значит, понимаешь?

— А я понимаю, — заключил он, ещё раз отхлебнув из бутылки, и поставил её на стол рядом со стаканом. Как не странно, но в ней ещё оставалось чуть меньше половины.

— И это знание, — продолжал я, — заставляет тебя трахаться с подругой, в квартире человека, которого ты, практически первый раз в своей жизни видел, так выходит?

— Нет, не так, — наклонился ко мне Игнат, — её заставляет, — он указал пальцем в гостиную. Только она этого не понимает, она считает, что такое поведение делает её свободной. Она думает, что освободившись от морали, совершает акт личностного освобождения. Только она не понимает, что освободившись от общества и его неписаных законов, она все равно не избегает смерти. Зависит от неё. Точно так же думают все, только выискивают себе разные пути. Одни думают, что свобода в разуме, другие, что в религии, третьи — в борьбе, четвёртые — рожают детей. Пятые убивают других, чтобы быть свободными, шестые, — он остановился, — ну и так далее, до бесконечности.

— А ты, значит, убиваешь себя. Но вот только медленно. Не сразу.

— А я не тороплюсь, — огрызнулся Игнат, — я знаю, что убивать себя можно долго, но вот когда это свершится, об этом знает только моя смерть.

— Сатанизм какой-то, — задумался я.

— Нет, не сатанизм. Сатанизм он пробуждает творческое начало в человеке. Иная религия — рабское начало. Но и первое, и второе — отрицает смерть.

Мы оба вдруг замолчали. У меня в голове образовалась какая-то пустота. Мне вдруг стала абсолютно безразлична вся Игнатовская болтовня. Она показалась мне пустым резонёрством пьяного человека. Что я здесь делаю? Нет, что он здесь делает? Какого чёрта он выливает мне все свои сумасбродные мысли и плачется в мою жирую душу?

— Ты помнишь, что тебе от меня нужно? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Конечно, помню. Отдай мне карту. Тебе ведь всё равно. Ты не знаешь, что тебя там ждёт. От тебя жена ушла, наплюй, вон на диване лежит шлюха, которая будет тебе так отсасывать каждую ночь, что умом тронешься, а захочешь, подругу приведёт и всё бесплатно, всё ради искусства. Надоест — выгони из дома. Живи, наслаждайся. Тебе нравится так. Вот и оставайся таким. Ешь, пей, люби, трать деньги, которые ты берёг, как скупой рыцарь, оттянись пополной.

Я покачал головой.

— А если нет, если не отдам?

Лицо Игната исказилось гримасой.

— Тогда я убью тебя, — акцентируя каждое слово, произнёс он.

Вот тебе раз, только что изливал мне свои страхи, а теперь угрожает гомицидом. Что же он рвётся так туда? Чем же нужен ему этот клуб? Он сам себе противоречит. С его точки зрения, каждый потенциальный член клуба рано или поздно становится действительным, потому что у него не остаётся выбора. Ибо именно «Voyeur» распоряжается людьми, он прибирает к рукам тех, кто ему нужен, а не наоборот. Если бы клуб хотел видеть Игната своим, то тот бы уже был там. Если же нет, то попав в клуб, персонаж подвергает себя риску.

Я заметил, что размышляю о клубе, как об одушевлённом существе, гораздо более могущественном, чем человек. Мне стало не по себе, как в далёком детстве от страшилок про гроб на колёсах. Вот ещё и убийство наклёвывается. Мне угрожают физической расправой.

— Ты это серьёзно? — спросил я.

— Нет, конечно, — помолчав, ответил Игнат. — Я много думал, смогу ли убить человека, если получу при этом то, что мне необходимо. Пришёл к выводу, что нет. Вот украсть бы — украл, честно признаюсь. Убивать не стану. — Он отхлебнул ещё коньяка. — Знаешь, я не боец, мне в жизни всё доставалось легко, зубами в глотки вгрызаться не приходилось. Хотя, если прижмут к стенке, думаю, смогу за себя постоять.

Я понимал, что угрозы с его стороны блеф. Он мне стал близок. Я ощущал, что наши с ним жизни, хотя и имели внешнее различие, возможно очень большое различие, своей фабулой были абсолютно одинаковы. Мы похоронили себя в бесцельности. Были обычными трупами. Не вскрытыми смертью, с душком внутри. Только он жил, как крыса, ничем себя не ограничивая, я как полевая мышь, забившись в нору и боясь без надобности выползать на белый свет.

— Скажи, — обратился я к Игнату, — а что там такого, что ты туда рвёшься. Ведь ты так и не ответил на этот вопрос.

Он потёр нос ладонью.

— Если я тебе скажу, ты никогда не отдашь мне свою карточку.

— Ты прав, но не потому что так хочу, а потому что у меня её нет. Карточку с собой забрала Инга.

Он напрягся, словно ослышался. Потом поднял ладони и обречённо уткнулся в них лицом.

— Ну, и чего ради, я сижу здесь с тобой и разговариваю, — бубнил он, не отнимая ладоней от лица. — Ты же идиот.

Я заметил, что у него был аккуратный маникюр, а ногти покрыты бесцветным лаком и отполированы до блеска. Он, словно, прочитал мои мысли, сам глянул на свои ногти, сжал кулаки и стукнул себе по коленям.

— Ты понимаешь, что она уже затаилась так, что её ФСБ не сыщет. И плакал твой проездной в лучший мир. И ты как проживал в говне, так здесь и останешься, — он обвёл руками кухню. — Ты думаешь, она придёт к тебе? Нет. Возьмёт своего грёбанного невостребованного писателишьку, и с ним окажется там, где хотят быть все нормальные люди. Всё, — повторил он, — а ненормальные, типа тебя изувеченные доверием к ближним, останутся копаться в навозе. — Он глубоко выдохнул от досады. — А ведь такой был шанс, и я его упустил.

Почему-то мне стало весело.

— Не ты, положим, а я. Тебе всё равно не светит оказаться в клубе. Он ведь не пускает незваных гостей, сам говорил. Так что, привыкай и ты копошиться.

В его взгляде я читал жалость и пренебрежение одновременно.

— Я бы сказал, клуб не выпускает незваных гостей. Я расскажу тебе, что ты потерял. Расскажу, чтобы ты изгрыз свои локти. Ты думаешь, там место, где люди занимаются сексом? Этакий свингер клуб, для любителей двойного проникновения? Нужно быть непроходимым тупицей, чтобы так решить.

— О, это уже интересно. А как же Интернет?

Игнат грустно хмыкнул.

— Для того чтобы поймать в сети человека, нужно предложить ему самое желанное. А что самое желанное для всех?

— Каждому своё, кому карьера, кому дом, кому еда.

Он отмахнулся от моих слов, будто от пыли.

— Это если мы будем подходить к каждому индивидуально. Но клубу нужны разные люди, рабочие пчёлы и творцы, математики, инженеры, артисты, уборщицы. Зачем стройному еда, а гедонисту карьера? Но всем интересно удовлетворить свои главенствующие эмоции. Нет людей, равнодушных к сексу. Это главное, понимаешь?

Тут на кухню вошла Лера. Красивая в своей наготе. Она мило тёрла глаза и зевала.

— У тебя так пыльно, — проговорила она, глянув на меня. Изогнулась, подняла аккуратную босую ступню и, придерживая её ладонью, продемонстрировала серый налёт на тыле. Я машинально провёл по ней пальцами.

— Щекотно, — вздрогнула она, отпустив ногу и схватившись за моё плечо. — Так о чём вы, мальчики? — её губы растянулись в улыбке. — Я хочу пить.

— Вода в кране, — рыкнул Игнат.

— О-о, — она, выгнув спину, дотянулась до бутылки коньяка, и снова выпрямившись, сделала глоток, словно в поцелуе, прижав губы к горлышку. Капля темной жидкости стекла по её подбородку и упала на грудь, пробежав по ней вниз, очутилась на светло-коричневом соске и осталась на нём, словно ожидая, кто слизнёт её первым.

Я сглотнул слюну.

— Вот видишь, — заговорил Игнат, — ты уже мысленно сношаешься с ней, — он кивнул на Леру. — Ты как раз вовремя, дорогая. Наш друг не верил в силу примитивных эмоций, надеюсь, он теперь понимает свою ошибку.

— М-м, — поморщилась Лера, — не грузи Игнат. Пойдёмте лучше продолжим. Насколько я помню, наш друг не принял участия в дабл пенитрейшн. В смысле, оно не состоялось, по его вине, а так хочется. — Она улыбалась открыто, как выпускница средней школы, и, не смотря на то, что говорила пошлости — вызывала лишь умиление и желание.

Она присела ко мне на колено. Обняла и коснулась губами щеки. Казалось, мой позвоночник завибрировал от волны возбуждения. Игнат, ухмыляясь, смотрел на меня сквозь прищуренные глаза.

— Вот видишь, — сказал он, — а ты говоришь, каждому своё. Всём нужно одного и того же. Секс и разрушение — вот движущие силы любого человека.

Лера положила ладонь на мой живот, просунув руку под футболку. Среди нашей троицы, на мне было больше всех одежды. Я понимал, что нужно отстраниться и прервать это показательное шоу, но делать мне этого не хотелось.

— Женщина просит, — продолжал ехидно улыбаться Игнат, — неужели мы ей откажем.

Я ощущал жар в затылке. Мне хотелось доказать самому себе, что получиться удержаться и не поддаться искушению. Но как оно было велико! Мне казалось, что моё либидо проснулось только сейчас, и только теперь, за все долгие годы унылого проживания я понял, что такое секс.