Тимур Темников – Герой (страница 3)

Очки же, действительно были велики, поэтому Давид смотрел на коричневый мир, держась обеими руками за дужки.

«Ми-и-лая», да, так папа называл её почти всегда. Всегда когда был дома.

Дома же он бывал редко, непродолжительно задерживаясь, а потом снова уезжал куда-то. Мать, провожая его, всегда плакала.

С Давидом их отношения, если и нельзя было назвать натянутыми, то и близкими обозвать было трудно. Отец иногда мог взъерошить волосы на Давидовой голове, потрепать за щёку, спросить: «Как дела?» и, не дослушав ответа, тут же отвернуться и заняться мамой, чтением газеты, или просмотром телевизора.

А Давиду так хотелось отца.

Давид злился на него, иногда почти ненавидел. Ненавидел за то, что тот не обращает на него внимания. За то, что бывает дома так редко. За то, что ни разу не сходил в садик и не забрал его оттуда. За то, что Додик не смог ответить на вопрос воспитательницы, где папа работает.

Ненавидел яростно. Так яростно, что для усмирения себя самого, часто кусал больно своё предплечье, отчего на нём почти всегда можно было увидеть синяки, повторяющие контуры маленьких молочных резцов.

Правда, надо заметить, что отец часто делал ему подарки. Стоило только Давиду попросить у мамы, какую-нибудь игрушку как через день или два, та появлялась в постели Додика. И он, просыпаясь утром, радостно широко открывал глаза и звал мать, чтобы она увидела новый подарок.

Женщина приходила, удивлённо взмахивала руками и рассказывала сыну, какой у них удивительный папочка. Как он угадывает мысли малыша и, какие замечательные игрушки дарит.

В эти минуты Давид отца обожал, понимал, что тот много работает, и ждал с тоской дня его прихода. Когда этот день придёт — ему не могла сказать даже мама.

Многим позже Додик узнал, что у его отца была другая, настоящая семья. Другой, более близкий ребёнок. А подарки, на самом деле, покупала его мать. Но в то время, его маленькое, детское сердце, не могло бы оценить подобное коварство.

Додик рос, что называется, «тепличным растением». В раннем детстве воспитывался бабушкой — маминой мамой. Но сейчас её совсем не помнил. А в садик был оформлен уже в подготовительную группу.

Ему было боязно, и совершенно не хотелось попадать белой вороной в чёрный коллектив. Но мама сказала, что так надо, объяснила и утешила фразой — «дальше будет легче».

Давид не понял, но согласился, потому, как по тону сказанного — было ясно, что капризы неуместны.

Его сразу же обступила стая ребятишек. Кто такой, почему раньше в садик не ходил, где живёшь? Давид отвечал на все вопросы, немного стесняясь и почему-то ожидая подвоха.

Так оно и произошло. Всё бы ничего, но там был один рыжий мальчишка по имени Женя.

— Эй! — крикнул он, — а ты знаешь, что все кто живут на твоей улице — дураки.

Почему он так решил, этот Женя, для Давида по сей день, тайна. Но, тем не менее, реплика произвела впечатление, особенно на девчонок. Они хором загоготали.

— Да, да, дураки, — ехидно продолжал Женя, — значит, ты тоже дурак.

Давид смотрел на толпу ребят и чувствовал, как трясётся его нижняя губа, а в глазах появляется влага. Он отвернулся и заплакал.

Маленькие девочки и мальчики разошлись, каждый по своим маленьким делам, а Давид сел на один из стульев, располагавшихся по периметру комнаты, и в одиночестве продолжал глотать солёные слёзы.

Вот тогда-то к нему и подошли братья Айнулловы. Они были похожи друг на друга, как две капли растительного масла. Крепыши с жёлтым оттенком кожи.

— Чего ревёшь? — спросили они, чуть ли не в один голос.

— Надо было пихнуть его в живот, — продолжил тот, которого, как выяснилось позже, звали Алексеем.

— Чего сделать? — переспросил Давид, больше не оттого, что не расслышал вопроса, а для того, чтобы не оставаться одному, в этом пугающем мире детского сада.

— В живот дать! — повторил второй мальчишка, Павел. И воображая, что делает именно это, размахнулся и несколько раз нанёс удар по животу предполагаемого противника.

— Но я не могу, — пролепетал Давид.

— Ты что, маменькин сынок, — возмутился Алексей, — наш папка говорит, что нельзя быть маменькиным сынком, а то в жизни придется туго. А разве тебя не учит такому твой отец?

— Как это — туго? — всхлипывал Давид, не заметив вопроса об отце.

— А так, как сегодня, например, каждый рыжий может назвать тебя дураком.

— И что нужно делать, что бы ни быть маменькиным сыночком? — почувствовал себя бестолковым Давид.

— Что бы им ни быть, нужно просто им не быть, — многозначительно заключил Алексей, подняв вверх указательный палец.

— Понял? — спросил Павел.

— И что?

— Ты должен наподдавать Женьке, и тогда тебя зауважают.

— Но я не могу, — Давид развёл руками.

— Ну, тогда ты перед всеми останешься бабой, — махнул рукой Павел.

— Кем, кем? — скривился мальчишка.

— Короче так, — строго заговорил Алексей, — мы сейчас приведём его сюда…

— Кого? — отмахивался руками Давид, прекрасно понимая, что от него хотят.

— Не ссы, — похлопал его по плечу Павел, — ты бей, а мы его подержим.

— Но я не могу…

— Эй, — не слушали его братья, — Жека, Жека, — закричали они, снова в один голос.

Женя, игравший с какой-то девочкой, обернулся. И, заметив подзывающих, испуганно махнул головой, «чего, мол, надо».

Один из братьев подозвал его пальцем. Женька скривился, но встал и покорно пошёл на встречу судьбе, в лице двух братьев близнецов.

— Ну, что ты тут развыпендривался, ты зачем обидел нашего друга, а?! — грозно спросил Павел, со всего размаху хлопнув по плечу всё ещё сидящего на стуле Давида. Так, что последний чуть не свалился на пол.

— Ребята, — взмолился Евгений, чувствуя, братья схватили его за руки, — ну я же не знал, что он ваш друг, — я же пошутил.

— А ты не шути так больше, — ухмыльнулся Алексей, и, обратившись к Давиду, сказал, — бей, бей его прямо в живот, мы подержим.

— Но я не могу, — лепетал Давид.

В это время, Женя, покорно стоял в ожидании своей участи, не пытаясь вырваться из цепких рук братьев Айнулловых.

— Не могу, — передразнил Павел, — давай бей, маменькин сынок, бей, а то тебе наподдаём.

Фраза по поводу «мы тебе наподдаём», сказанная его новыми друзьями, возымела свою силу.

Давид скривился. Встал со стула. Подошёл ближе. Неумело размахнулся и так, отведя руку, долго кряхтел, силясь нанести удар. Он смотрел в потупившиеся, испуганные глаза Женьки.

Давид уже не чувствовал к нему обиды, страха, даже неприязни. Ему было жалко рыжего мальчишку, потому, занесённая для удара рука, словно онемела. Не двигалась, замерла, повиснув в воздухе.

— Ну же, — торопил его Алексей, — долго мы ещё будем его держать. Смотри, сейчас сам получишь.

Последние слова брата-Лёшки определили Давидов выбор. Самому оказаться на месте Женьки ему не хотелось. Он зажмурился и ударил. Казалось воздух превратился в нечто вязкое и маслянистое. Рука медленно преодолела пространство, и детский кулачок едва коснулся Женькиного живота.

— Не так, — грозно зарычал Павел, — сильнее, — и крепче сжал руку Евгения.

Давид зажмурился ещё сильнее, и нанёс удар гораздо ощутимее прежнего.

— Уже лучше, — похвалил Павел, удерживая напряжённого Женю, — но всё равно, надо сильней. Давай, бей ещё раз. Хорошо, крепко ударь, и всё.

Давид посмотрел рыжему мальчишке в лицо, тот скривился и почти плакал. Не от боли, наверное, больше от обиды.

— Давай, давай, — торопил один из братьев.

Тут, воспитательница, сидевшая за письменным столом и читавшая какую-то книгу, обратила внимание на ребят.

Её звонкий голос отправился разруливать ситуацию.

— Эй, мальчики, что вы там делаете?

— Шухер, — шепнул Алексей.