Тимур Темников – Герой (страница 2)

Давид нервно улыбался, то ли мыслям о неписанности закона, то ли от страха. Крутило кишки. Доза принятая утром быстро покинула организм, нос был заложен, а живот звал на очко.

Как всегда, сначала послышался лай собаки, потом дверь приоткрылась и в проёме появилось Нелино лицо.

— А-а, Додик, — приветливо кинула она, — деньги давай. Сколько тебе?

Додик смотрел в её голубые глаза. Красивые. Тёплые. Подумал, что занимайся она чем другим, и не знай он наркотиков, то обязательно влюбился бы. Мучился от бессонницы, писал стихи, ждал встречи, женился в конце концов и настрогал бы с ней кучу детей. Он вспомнил вдруг, то чего никогда не забывал.

Неля с рождения жила в этом дворе. Мать не знала. Та не вынесла родов, так и не увидев свою дочь. Отец спился и умер, когда Неля не пошла ещё в школу. Воспитывала её бабка. Добрая, но как водится, справедливая. Часто, любя, материла её и срамила на весь двор, называя толстой коровой.

Неля училась в старшем на год классе. Была забитой тихоней. Без подруг, без друзей. После школы, Давид изредка встречал её во дворе. Когда та сидела на скамейке, пряча от всех заплаканные глаза. А из окна её квартиры доносились вопли родной бабки вещавшие миру, какого выблядка она пригрела на груди.

Потом, после выпускного, Неля уехала куда-то. Через год вернулась стройной, красивой, надменной. Работала в парикмахерской по соседству. Меняла ухажёров как бельё — по два раза на день. Отправила бабку в дом престарелых и зажила в её квартире. Казалось всё у неё было. Наркотой стала приторговывать полгода назад. Зачем ей этот геморрой?!

Сейчас её нужно долбануть шокером, чтобы перекосило красивое лицо, страх разорвал сердце на части и смерть постояла рядом, напомнив о быстротечности жизни. Ещё о её тупой жестокости над отдельно взятыми лицами.

— Чего молчишь? — прервала его растерянность Неля. — Взаймы не дам. Не проси. Мы хоть с тобой и вместе в одном дворе росли, но это, сам понимаешь не повод.

— Всё нормально. — Давид протянул ей две тысячи. — На все.

Ротвейлер исходился в лае, клацал зубами и брызгал слюной откуда-то снизу.

Неля забрала деньги и захлопнула дверь. Давид готовился, сжимал шокер в ладони, представлял с какой силой он выбросит руку вперёд и нажмёт на кнопку.

Сердце бешено колотилось.

Мысли об электрическом стуле, коровах на скотобойнях, искрящихся трансформаторах и замкнувших на ветру проводах мелькали в его голове. Дохлая кошка истошно орала в уши.

Ротвейлер, как и предполагалось был закрыт. Неля снова приоткрыла дверь. Уже больше чем в первый раз, и протянула маленький бумажный пакетик Давиду.

— Держи. Заходи ещё, будут деньги.

В её глазах он не видел ненависти, презрения. Казалось, что там, где-то в глубине за голубой радужкой притаилась что-то похожее на жалость. Она его жалела? Может и нет, но всё же…

Додик протянул оставшуюся тысячу.

— Я тут подумал и решил взять ещё.

Неля цокнула языком.

— Мутный ты какой-то сегодня, Додик.

Взяла деньги, закрыла дверь и пошла за порошком.

Топор. Раскольников. Старуха процентщица. Мрак. Грязь. Жесть.

Он взял ещё героина. Шокер выкинул у подъезда. С омерзением и страхом. Понял, что ни какого права не имеет, что «тварь он дрожащая».

Наверняка, каждый человек хотя бы раз делает глобальный выбор. Выбор между стремлением к жизни и стремлением в мир иной. У многих из нас был момент, когда мы садились за столом, перед кучей таблеток. Или долго смотрели на лезвие в ванной комнате. Не заладилось, не сложилось, накипело. Особенно в юношеские годы, помните: первые любови, скандалы с родителями и другая чешуя.

Когда это происходило, мы пытались сделать выбор осознанным. Осознанным потому, что бессознательный выбор между двумя ипостасями — жизнью и смертью — мы совершаем, практически каждое мгновение своего пребывания в этом мире.

Сейчас Давид должен был предпринять именно такой важный шаг. Он долго смотрел вслед заходящему солнцу, ожидая, что вместе с полным закатом светила, сумеет совершить и закат своей жизни. Жизни тридцати с небольшим лет, половина которой прошла рука об руку с белым порошком.

Додик оттягивал минуту расставания со вселенной, уныло глядел на оранжевый блин Желтого карлика, в душе проклиная его за то, что он так неумолимо ползет вниз за линию горизонта.

Ему не хотелось умирать, но Давид решил, что только так сможет бросить чёртов героин.

Его не подламывало, доза была принята полтора часа назад. Ещё можно было чувствовать себя нормальным человеком, без физической боли, свободно дышать, ходить, смотреть.

Но нормальность его — была лишь внешняя, физическая сторона. Внутри — была раздавленная, замороченная, не способная ни на что личность. Впрочем, Додик хотел верить, что поставить жирную точку в своей жизни он всё-таки сможет сам. Каким бы бессильным себе не казался.

Заготовленный шприц, с заведомо большей дозой героина, уже лежал рядом. Давиду не хотелось на него смотреть, но, всё равно, взгляд невольно, раз за разом возвращался к пластиковой трубке с прозрачным содержимым.

Давид проклинал себя. Чудовищно, но даже в такую минуту он не мог оторваться от наркотика!

Впрочем, привычка ненавидеть себя за свою слабость была сильна настолько, что состояние отвержения собственной персоны было для Давида обыденным.

Он много раз пытался бросить, завязать, «переломаться».

Но попробуйте заставить влюблённого, не общаться с возлюбленной, если она шепчет: «Куда же ты, милый, ведь нам так хорошо вместе?!» Если она дарит покой, нежность, чувство безопасности. И так приятно где-то под ложечкой. Такая нега от всего происходящего!

Героин, тоже влюбляет в себя. Влюбляет, практически, с первого знакомства. Он подобен живому человеку. Единственному и неповторимому человеку с которым, чувствуешь себя на верху блаженства. Конечно же, хочется быть с ним долго. Если разлучаться, то редко и никогда насовсем. Это самая страстная, безумная любовь, похожая на ту, о которой пишут поэты, и которую даже они не могут передать во всей её полноте.

Героин любит бесполо. Он любит всех: девочек и мальчиков, юношей и девушек, мужчин и женщин. И эта бесполая страсть никогда не остывает.

Сейчас Давид подумал, что перед смертью, как он слышал когда-то, словно кинофильм, проплывает вся жизнь. Почему-то с ним такого не происходило. Значит он не умрёт? Неужели, он не сможет, наконец, совершить хотя бы один значимый поступок в своем существовании.

И юноша принялся вспоминать. Он заставлял себя вспоминать, он силой вытаскивал свои воспоминания, что бы поверить в собственную способность воплотить задуманное. Поверить в то, что действительно сможет раз и навсегда покончить со всем одним махом.

А солнце всё опускалось.

Конечно же, первым мнемоническим его жизни была мама. Он вспомнил, как однажды, солнечным летним днём, та забирала его из детского сада. Она шла, держа Давида за руку.

Высокая, красивая, стройная. Малыш гордился ей. Действительно, все мамы, которые приходили в садик за товарищами, не были такими красивыми, как его. Давид никому, конечно же, не говорил этого, но в тайне чувствовал своё превосходство над другими, свою особенность, отличность от других.

А, когда, однажды, девчушка, чье имя и лицо он не мог сейчас вспомнить, сказала ему:

— У тебя такая красивая мама, мне бы такую!

Давидик возгордился ещё больше.

Забирая его из сада, мама стояла напротив веранды. Её густые вьющиеся волосы ниспадали на плечи. Словно в задумчивости, чуть склонив голову, она ждала, когда воспитательница выведет её сына навстречу.

Давид вприпрыжку подбежал к ней, и они заключили друг друга в объятия. Мама присела, и расцеловала сыновние щёки. Потом мать и сын встали и направились к выходу, держась за руки. Давидик следил краем глаза за ребятнёй. Его плечи расправились, грудь горделиво выпятилась вперёд, он шел, как на параде, размеренно отмахивая правой рукой, в левой ладошке зажав пальцы матери.

Сегодня она было в солнцезащитных очках. Тёмные стёкла, широкая роговая оправа — ну точь-в-точь, как на картинке журнала мод.

Она пахла сладкими духами. Легкий газовый шарфик на её шее развевался под мягким летним ветром. А на её губах, словно застыла в нежной полудрёме тёплая улыбка.

«Интересно, почему мою маму никто не фотографирует для обложек модных журналов», — думал Давидик, перебирая пальцы её ладони.

— Мам, дай очки померить, — попросил мальчишка.

— Они большие, Додик, у тебя на носу не удержаться, — отвечала мама, продолжая безвозмездно источать на окружающее флюиды красоты.

— Ну, мам, ну дай, — хныкал Давид.

Не потому, что ему сильно хотелось нацепить очки, он понимал, что маме они всё равно идут больше. А просто как-то так сложилось, что с мамой Давидик общался таким образом. Он хныкал и капризничал и в конце концов, мама позволяла. Эта была игра матери с сыном, в которую они играли, когда невозможно было заняться, чем-нибудь ещё.

Конечно же, мама согласилась, но перед этим спросила:

— Как нужно правильно попросить, а?

Давид сразу вспомнил, как к матери обращается папа, и решил, что это и есть то самое правильное слово:

— Ми-и-и-лая, дай очки, — протянул он.

Молодая женщина расхохоталась. Сняла очки и, щурясь на солнце, протянула их сыну, продолжая смеяться.

Давид так и не понял причины смеха, но это его не огорчало — к чему огорчаться, когда маме весело.