Тимур Темников – Герой (страница 4)

Близнецы разбежались в разные стороны. Давид и Женя остались вдвоём.

— Извини, — прошептал Додик.

— Да пошёл ты, — скривил лицо Женька и отправился назад к девчонке, с которой играл прежде.

Додик остался. Он сидел в углу комнаты на стуле и накручивал на палец короткие волосы.

С тех пор он долго оставался одиночкой в саду. Если с кем и переговаривался, то парой фраз. В играх со всеми участвовал, когда те проводились под командой воспитателя. А так, его все избегали, стараясь не брать в свои компании, зная, что он «друг» двух братьев, и если что…

Братья же, без зазрения, принимали от Додика каждое утро в подарок яблоки, конфеты, игрушечные машинки, приносимые им из дома. Обещая взамен нерушимую дружбу и покровительство.

Давидик осваивал грамоту, чаще сидел в одиночестве, и шевеля губами, читал какие ни будь книжки. Изредка удостаиваясь дружеского, но очень ощутимого подзатыльника от одного из братьев близнецов. В ответ натянуто улыбался, пытаясь выражением лица показать, что признателен за такое тёплое участие в его жизни.

Но год садика подходил к концу. Давидику, на школьной ярмарке уже был куплен ранец, дневник, школьная форма, тетради. Утра августа становились холоднее, предвещая начало школьной поры, а значит новой жизни.

Однажды, отец, который никогда не пил, ну, по крайней мере, Давид не видел его пьяным, после долгого бряцанья непопадающими в замочную скважину ключами, вошёл в квартиру. Он еле держался на ногах.

— Эй, милая! — произнёс он обычную фразу, но так громко растянуто и зло, словно это говорил другой человек.

Давид выскочил на зов из спальни. Он увидел как мать, вытирая руки о передник, выходила навстречу отцу. Она улыбалась и радовалась приходу любимого человека. Она хотела обнять его:

— Родно…

Договорить она не успела. Отец резко стукнул её кулаком в лицо. Мать упала возле ванной комнаты. Из рассеченной губы текла кровь. Глаза наполнились слезами, страхом и обидой.

Давид, открыв рот, смотрел на происходящее из дальнего конца коридора, стоя возле своей комнаты. Он не мог вымолвить и слова, а так хотелось закричать. Закричать от испуга, разрывавшего его грудь увиденным кошмаром.

— Что, сука!? — заорал отец. — Как тебе его член? Понравилось, да? — он пнул её ногой.

Мать беззвучно плакала, прикрыв лицо руками.

Мужчина схватил её за волосы и потащил в зал.

— Сейчас я тебе покажу настоящего мужика! — кричал он, заплетающимся языком.

— Сыно-ок, — протянула мать руки к Давиду. То ли ища спасения, то ли умоляя не смотреть на происходящее.

Отец отволок её в зал и поставил на колени.

Давид на цыпочках подошёл к двери и застыл как соляной столб.

— Не надо, — тихо плакала мать, — ребёнок…

Отец посмотрел на Давида.

— Что пялишься, ублюдок?! — он подскочил к мальчику, схватил его за шиворот и просто таки швырнул в ванную комнату. Щёлкнул шпингалет на двери.

— Мама! — наконец закричал ребёнок. Но мама не откликнулась. Давид долго ещё кричал и стучал ладошками в деревянную дверь. Размазывал слёзы по лицу. Потом постепенно голос его осип. И он, уставший, опустился на кафельный пол.

Звуков из комнаты не доносилось.

Он очнулся от дремоты. Перед глазами было лицо матери. Запёкшаяся кровь на припухшей губе. Огромный, фиолетово-красный синяк на шее. Она беззвучно плакала. Слёзы капали на лицо Давида.

— Сынок, пойдём, дорогой, — шептала она.

— Мамочка, — он обнял её за шею, мамочка, родная, он ушёл?

— Да, сыночек, да, он больше никогда не вернётся. Всё будет хорошо. Ты испугался, малыш? — всхлипывала мать, — не бойся, он больше никогда не придёт.

Конечно же, Давид не пришёл в школу первого сентября, как его сверстники. Точнее пошёл, но лишь на будущий год. В первый класс, в первый раз. После этого случая он около года лечился у психиатров и логопедов, исправляя заикание и, пытаясь избавиться, от ночного недержания мочи.

— Мама, — прошептал Давид, глядя на краешек солнечного диска. Пора заканчивать, — подумал он и вновь посмотрел на наполненный шприц.

В памяти всплыл человек, который дал впервые попробовать порох. Это был сокурсник по юрфаку Мишка. Познакомились они в курилке. Прислонившись спиной к стене, Давид потягивал лёгкий «Bond», когда в задымленное помещение вошёл долговязый парнишка. Додику сразу бросился в глаза огромный размер его обуви, который не соответствовал даже такому длинному росту.

— Дай зажигалку, — почти потребовал от Давида незнакомец…

Додик часто, в последствии раздумывал над вопросом: «А если бы тогда не произошло встречи, если бы тогда ему не нужна была зажигалка? Ведь всё могло, было быть иначе…»

Давид протянул «Крикет». Парень нетерпеливо выхватил её из рук.

— Отдам сейчас, — бросил он и закрылся в кабинке.

Давид уже докурил, но незнакомец не думал появляться. И не то, что было жалко зажигалки, а просто, чувствовался внутри, какой-то дискомфорт оттого, что кто-то может вот так, просто, взять твою вещь и не задумываться о её возвращении.

— Эй, — крикнул он, — ты не хочешь мне что-то вернуть?

Никто не ответил. Давид забеспокоился. Он подошёл к кабинке, в которую ранее вошёл похититель зажигалок и отрывисто постучал.

Тишина.

Естественно, Додик повторил попытку. Затем дёрнул за ручку. Дверь не поддалась с первого раза. Он дёрнул сильнее и увидел незнакомца лежащим на полу, около унитаза.

Рукав пиджака на левой руке был закатан. Рядом валялся инсулиновый шприц. Почему-то в унитазе лежала закопченная ложка. Здесь и там, были узкие, в одну каплю, дорожки крови.

Когда-то давно Давид знал брата своей матери, своего дядьку, который страдал сахарным диабетом и впал в кому от того, что не ввёл себе вовремя инсулин. Давид решил, что здесь случилось нечто подобное. Не обратил он тогда внимания ни на кровь, ни на ложку.

Додик не стушевался и быстро вытащил незнакомца в проход. Расстегнув на нём рубашку, послушал ухом сердце, и стал делать искусственное дыхание, так, как однажды видел по телеку. Ничего другого ему не пришло в голову.

К счастью, через несколько минут, в туалет вошёл ещё один грызун научного гранита. Увидев такую баеду, сразу рванул за помощью. В тот раз, Давид навалял в штаны.

Когда приехала скорая, докторюги в синих костюмах всё твердили о несметных полчищах гадких наркоманов, которые не дают им спокойно работать. И достало их раза по три на день, вытаскивать какого ни будь «перевернувшегося» кощея с того света.

По этому поводу Давида, истаскали к декану, грозились выгнать из института, выясняли, как долго знаком он с любителем закопченных ложек и не верили ни единому его слову. Пришлось даже посетить наркологический кабинет и сдать тест на наркотики — пописав в баночку в присутствии молоденькой симпатичной медсестры.

Но всё обошлось. А незнакомца Давид в университете больше не видел. Он не знал, что расположение звёзд относительно Млечного пути, столкнёт их через полгода.

О случившемся, Давид рассказал своей подружке Маше. В то время она была единственным человечком, который верил в непогрешимость Додика. Таскалась вместе с ним в больницу, ожидала его возле дверей кабинетов администрации университета, вытирала ему сопли.

Парниша тогда был напуган и бледен. Он на чём свет, клял себя за то, что дёрнулся помогать человеку из сортира, хотя понимал, что просто свинтить оттуда бы не смог. А, вот теперь же над ним висела реальная угроза вылететь из ВУЗа.

Ещё не подсев на иглу, Додик уже страдал от наркотиков — полная жопа.

Маша была его ангелом хранителем. Казалось, она на это время переехала к ним с матерью на постоянное место жительства.

Давид видел её последней, перед тем, как заснуть и первой, когда открывал глаза утром. При этом она всегда ночевала у себя дома.

Иногда, Давид раздумывал, что же она впаривала своим предкам, объясняя своё поведение. Немножко переживал за девушку. Но недолго.

Он отгонял треволнения от себя, боясь, что совесть прикажет отказаться от поддержки подруги, или принимать её в меньшем количестве, чего в настоящее время ему не хотелось. Конечно, мама заботилась о нём, но мама — это мама. Здесь же был чужой человек, но такой близкий и желанный.

Иногда Давиду казалось, что где-то он раздувает проблему. И только для того, что бы чаще видеться с Машкой.

Она была удивительным человеком. Небольшого роста, всегда в чёрном, на высоких каблуках. И даже комнатные шлёпанцы носила с широченной, сантиметров в пятнадцать, подошвой.

Говорила она всегда тихо, приглушённо, размеренно и спокойно. Но чаще не от того, что была «железной леди», а потому, что говори она нормально — голос был её высок и похож на детский. Машка, верняк, такого стеснялась, хотя никогда об этом не говорила.

Она училась в институте на юрфаке вместе с Додиком. После первого дня занятий, а он, как правило, во всех ВУЗах одинаков — начитка лекций, Маша сама подошла к нему и спросила:

— Ну, как тебе?

Давид был в замешательстве. Обычно, девушки не обращались к нему с подобными вопросами, да и вообще обращались редко. Он помялся с ноги на ногу:

— Что «как»?

— Первый день занятий? — улыбаясь, отвечала девушка.

Давид, ничего не придумав, пожал плечами.