Тимур Темников – Герой (страница 14)

— Подожди, подожди, дай чего ни будь в рот бросить, — Давид потянулся за бутербродом.

— Ну вот, и хорошо, — крякнул Михаил, — а то всё сидишь как в гостях.

Давид улыбнулся, положив в рот съестное, снова выпил.

— Какой же у тебя праздник, — спросил он, чувствуя, как, реагируя на алкоголь, всё ленивее ворочается язык.

— Праздник? Ах, да, праздник. Праздник у меня самый, что ни на есть. — Михаил многозначительно жевал бутерброд. — Вот уже семь месяцев, как я не колюсь.

— Это праздник? — Давид с сомнением посмотрел на собеседника. — И что, что не колешься? Тоже мне событие.

Давид не уловил яркого злого блеска, на секунду появившегося в глазах Михаила.

Затем, тот снова принял прежнее выражение лица и, улыбаясь, проговорил:

— О-о, кто не любил, тот не поймет, как говаривал мой отчим алкоголик.

— Любил, тоже мне сравнение, ха! — Давид был немного пьян и расторможен. — Разве это можно сравнивать. Любить можно женщину, а наркотик?..

— Ты, что, с другой планеты, ты разве не слышал, как его можно любить? — Михаил говорил ровно и тихо.

— Не-а, — Давид откинулся на спинку стула. — А расскажи.

— Ладно, давай, о чём ни будь другом поговорим. — Михаил снова наполнил рюмки.

— Э, нет, — Давид уже вяло ворочал языком, — раз начал, так колись. Вот, посмотри, ты осуждаешь меня, что я посмотрел на официантку таким взглядом. А, может, я испытал к ней любовь. Но, — Давид был пьян, словно опорожнил бутылку в одно лицо, — это было на секундочку, я ведь люблю другую. Вот женщина, — Давид вычертил неловким движением рук, подобие женского тела, — это же красота, секс, так сказать, а твой порошок… фу! — он брезгливо поморщился.

— Ты уже надрался, тебе хватит, больше не пей, — Михаил поднёс рюмку к губам, — на вот, — другой рукой он достал из кармана пару таблеток, — выпей. Протрезвит, — и взглядом указал на содержимое раскрытой ладони.

— Ты, хочешь сказать, я пьян? Ладно, я пьян, — заплетающимся языком говорил Додик, — и выпью таблетки, но ты, всё-таки расскажи. — Он неловким движением положил таблетки в рот и запил соком.

Михаил долго курил сигарету и смотрел на Давида, потом достал вторую, третью и молча пускал дым. Давид сидел на стуле, откинувшись на спинку, и чувствовал, как голова проясняется. Не так, что бы уж совсем она стала трезвой, но ушла тяжесть отупения, свежее стало. Странно, что это со мной такое, то пьян, то вдруг трезв, размышлял Додик.

— Что это было, — наконец, спросил он.

— Таблетки R-112, — ответил Михаил, затушив окурок.

— Какие?

— Да, не переживай, они просто выводят из состояния опьянения.

— Ага, что-то я о таких не слышал.

— А их ещё и нет в широком употреблении.

— А почему тогда они есть в узком?

— Да, у меня есть два дружка, один хакер, другой химик. Вот один в Интернете откопал формулу, из какой-то американской лаборатории, где идут эксперименты на эту тему, а другой собрал такую таблетку. Как видишь, всё просто.

— Ну и что, — Давид хлопал глазами, — а это не опасно?

— Не знаю, — пожал плечами Михаил, — я же говорю, опыты ещё только идут.

— И ты даёшь мне эту гадость?!

— Ладно, угомонись, расслабься. Всё будет о-кей. Так ты до сих пор хочешь узнать, как можно любить героин?

Давид злился:

— Что за фигня, что ты стрелки переводишь! И вообще, я вас, наркоманов на дух не переношу! Да вы все ничтожества и безвольные людишки! То же мне, любовь!

— Да, что ты орёшь, — успокаивал его Михаил, — ну если ты напился, я, чем виноват. Если бы ты не надрался так, я бы не стал давать тебе эти таблетки.

Его доводы были неоспоримы. Давид чувствовал себя муторно, как в душе, та и в желудке.:

— Ладно, извини.

— Ладно. Тем более, это был обыкновенный метадоксил — таблетки, устраняющие токсическое действие алкоголя.

С минуту оба молчали. Михаил снова курил и разглядывал кольца дыма, а Давид уставившись в стол, словно провинившийся школьник в парту, ругал себя за своё нелепое поведение.

— Вот ты дрочил в детстве? — спросил Мишка.

— Не, понял. — Давид поднял на него, вновь округлившиеся глаза.

— Я спросил, ты дрочил в детстве? — повторил Михаил.

Времени обдумать вопрос, конечно, не было. И как всегда в подобных ситуациях, ничего не остаётся, как говорить правду.

— Ну, — он мялся, — а кто этого не делал?

Михаил улыбался, ему нравилось, что он поймал Давида врасплох.

— Наверняка, ругал себя за это, каждый раз давал себе слово, что никогда не повторишь подобного. А на самом деле, шаловливые руки всё тянулись и тянулись к маленькому пенису.

— Да пошёл ты! — громко сказал Давид, выпятив нижнюю губу. Он вскочил из-за стола и сделал вид, что уходит. Всё-таки протрезветь ему так и не удалось. Его качало, а движения были резкими и неуклюжими.

Все присутствующие обернулись. Бармен из-за стойки вопросительно посмотрел на Михаила. Тот, встретившись с ним взглядом, едва приподнял брови.

— Ладно, ладно, успокойся, — сказал он Давиду, выставляя вперёд ладони, — сядь, всё нормально, сейчас я тебе всё объясню.

Давид нехотя сел на стул. Сделал вид, что нехотя. Капризы и обиды — это треть его повседневности. Ненастоящие они. Спектакль одного актёра.

— Ты же спрашивал меня о любви к наркотику, — вполголоса продолжал он, — так вот, я тебе и хотел объяснить. Это то же самое, о чем я тебя пытал, только в тысячу раз сильнее.

— А, вот ты о чём, — Давид попытался выжать из себя улыбку.

Да, это действительно сильнее, думал сейчас он, вспоминая происходящее. И не только потому, что ломает, даже не столько поэтому. «Ну и идиотское же сравнение он придумал!» — возмутился Додик.

Идиотское… Он часто в жизни чувствовал себя идиотом. Глупым, безобразным чудовищем. Маленьким, не причиняющим никому большого вреда, и от этого ещё более безобразным. Но, иногда, он совершал и крупные гадости.

В десятом классе, у его тогдашнего очередного товарища Олежки, которого все, даже учителя, называли именно так, была собака по кличке Дуся. Давида всегда возмущало её имя. Он считал, что так нельзя назвать даже аквариумную рыбку, иначе, та обидится и утонет.

Часто, вторгаясь в личную жизнь своего знакомого и его четвероногого друга, он пытался наводить свои порядки, обращаясь к болонке, громким именем Аделаида, Диана или, на худой конец, Дарья, он требовал к себе внимания собаки.

Та же в свою очередь, уныло потягивалась, зевала и, лениво размахивая куцым хвостиком, демонстративно отворачивалась, и уходила в сторону. На что Олежка расплывался в наивной лучезарной улыбке и, словно извиняясь за любимого питомца, пожимал плечами.

Ну да, бог с ним с Олежкой, когда Давид уже плотнячком сидел на игле, во дворе родного дома, он увидел Дусю. Это была уже старая, собака, она уныло бродила по детскому городку, в поисках тени, которая укрыла бы её дряхлое собачье тело от жаркого изнуряющего летнего солнца.

Тяжело дыша, высунув лиловый язык, она тщетно пыталась избавиться от лишних градусов Цельсия.

Давид её сразу узнал, хотя и не видел несколько последних лет.

Он бродил по городу в поисках дозы. Его тоже мучил горячий воздух раскалённого июля. Он тоже был немощен, болен и дряхл.

«Вон, она, сволочь старая!» — подумал Давид, заприметив давнишнюю знакомую. И такая на него нахлынула волна гнева, за «поруганное детство», когда эта шавка не обращала на его приказы никакого внимания и он, Додик, чувствовал себя полным идиотом, что он, забыв про свои нерасхоженные суставы, подскочил к ней, в порыве внезапной ярости наступил ей на брюхо.

И пока, немощное животное собиралось с силами, что бы завизжать и попытаться укусить обидчика, Давид несколько раз опустил пятку другой ноги собаке на череп. Кто-то сзади закричал детским голосом: «Мамочка!», кто-то просто завизжал, убегая, какой-то бас прохрипел: «Что ж ты делаешь, недоносок!»

Тут Давид, наконец, осознал, что, дворик, в котором он только что, убил животное с находившемся в нём, его Давидовым комплексом неполноценности, полон народу. Играющие детишки, старушки, мужики, забивающие козла, а чуть поодаль, возле подъезда пятиэтажной хрущёвки, его бывший товарищ Олежка держал за руку свою двухгодовалую дочь.

Он смотрел на него глазами полными слёз и ненависти. Маленькая девочка, держащая отца за руку, остолбенела, как Давид когда-то, она словно вкопанная статуя, простерев к нему руки, смотрела широко раскрытыми глазами на состоявшееся в её уютном маленьком мире убийство.

Додик засмеялся громко, визгливо, скрутил fuck из пальцев и бросился бежать. Ему стало легче, его тело не ломало, так как прежде. Потому он не раздумывал, он просто бежал счастливый оттого, что мог чувствовать себя последним подонком.

Ему так надоела своя совесть, постоянно грызущая его за наркотики, что в этот раз он с удовольствием наблюдал, как та рвёт его на части из-за настоящего преступления. Преступления в котором можно раскаяться и никогда не повторить, в отличие от героина. Это было сродни ощущению внутренней свободы…

— Тебе нравится эта девочка? — спросил Михаил, когда они вновь продолжили выпивать в тот вечер в кафе «На дне».