Тимур Суворкин – Четыре улики (страница 9)

Окончательно его нервы сдали, когда он работал в парке и увидел, как граф пьет кровь из Вероники на балконе, обещая ей, что это последний раз и он завтра ночью обратит ее. Горемир взял заготовленное оружие и пришел к графу. Он, сперва, попробовал в последний раз убедить Глодова, но спор ни к чему не привел. Разозленный Горемир выстрелил в вампира.

Что ж, все что нам остается, хорошенько осмотреть комнаты Горемира и найти револьвер. Ведь управляющий вряд ли отважился покинуть усадьбу после убийства. Это привлекло бы лишнее внимание.

Горемир не стал дожидаться пока его схватят и бросился прочь из гостиной. Незримые фигуры Прокураторов Трибунала, что скрывались в тенях на протяжении всей моей речи, неслышно пролетели вслед за ним. Раздались крики беглеца.

8

Начинался рассвет. Над цехами раздавались первые гудки. Мы с Вероникой сидели на вершине фабричной трубы, глядя то на суетящихся внизу рабочих, то на далекую, волнующуюся под ветром рябиновую рощу.

Ведьма привычно держала в руках метлу, а на ее тонких плечах лежала моя шинель.

— Что будешь делать теперь? — я посмотрел на Веронику.

Та слабо улыбнулась, точно еще не верила, что все закончилось.

— Жить. Теперь я наконец буду жить, — девушка задумчиво посмотрела вниз, — Оставлю весь этот ужас в прошлом…

— Куда думаешь уехать? Денег за усадьбу и рощу вполне хватит, чтоб еще долго жить безбедно.

— Не обязательно уезжать прочь, чтобы сбежать от своего прошлого.

Она посмотрела на поселок, уже начавший строиться вокруг бумажной фабрики и на первые заводы возводящиеся поодаль от него.

— Люди говорят, что не пройдет и десяти лет, как здесь вырастет город.

— Не врут. Планы на это место очень большие.

Она повернулась ко мне. Рыжие волосы золотило восходящее солнце. – Я видела города лишь на картинках. Скажи, каково там?

— В городах прекрасно, — я улыбнулся.

— Знаешь, мне все равно немного страшно. Когда гроза течет по медным проводам, а по улицам ползет железо… Это так непривычно.

— Если ты захочешь, я все покажу тебе и объясню.

Она улыбнулась.

Мы взялись за руки.

В наступившей вдруг тишине было отчетливо слышно, как далеко-далеко в рябиновой роще по дереву начинают стучать топоры.

Соломенный человек

Я покинул Петербург по весне, сразу как выписался из госпиталя. Раны оставленные бомбой террориста зажили, но голова моя уже не была прежней.

— Тяжелая травма черепа, тут поможет лишь время и свежий воздух, — разводили руками врачи.

Что ж, свежего воздуха теперь у меня было хоть отбавляй. Оставив службу в сыскном отделении, я уехал за триста верст от столицы, сняв флигель в усадьбе помещика Серебрянского, бывшего другом моего покойного отца. Усадьба давно обветшала, сад зарос, но здесь, среди бескрайних полей N-ской губернии мучительные мигрени почти прекратились, а голоса, шепчущие странные, пугающие меня фразы, раздавались в голове все реже и реже.

Как и всегда, в десятом часу утра меня разбудили выстрелы во дворе. Умывшись, я накинул халат, взял трость и неторопливо вышел на крыльцо.

Возле позеленевших, давно некрашеных колонн усадьбы как и всегда в этот час стояли помещик Игорь Аврельевич Серебрянский и его управляющий Карл Фабрикеевич Лошадь. С увлечением, они высаживали пулю за пулей в мишень нарисованную на стене сарая.

— Константин, голубчик, мы вас разбудили? — окликнул меня помещик. — Да? Ну и славно: завтрак вот-вот подадут. Как вы спали? Кошмарами не мучилась? Служанка говорила, что вы прошлой ночью кричали.

Услышав, что я в порядке, Игорь Аврельевич продолжил стрелять. Бил он как и всегда в молоко, но похоже это его не огорчало. Он наслаждался процессом. Карл Фабрикеевич, напротив, был сама серьезность. Загнав в яблочко все шесть пуль из своего верного Лефоше, он ловко перезарядил револьвер и вскинул ствол к небу. Кружащий ястреб, примерявшийся к вышедшим во двор цыплятам тяжело опрокинулся на крыло, рушась вниз. Еще выстрел. От падающей птицы полетели перья.

Меж тем, помещик все же загнавший последние пули в край мишени, удовлетворенно кинул свой револьвер в руки слуги.

— Пойдемте, Константин, завтракать, не откажите в компании.

Спорить с гостеприимным хозяином я не стал и, опираясь на трость, пошел в следом за помещиком. Вскоре мы уже сидели в зале его усадьбы. Здесь было уютно, хотя подступающая бедность ясно читалась и в истертом паркете, и в изъеденных молью занавесках и в простой еде, что стояла сейчас на столе. Творог. Домашние булочки. Овсяная каша. Паштет из курицы очень щедро разбавленный хлебным мякишем. Не лучший кофе.

За столом нас было пятеро: тучный отец Дмитрий, постоянно заезжающий в гости к помещику с целью обмена пищи духовной на пищу телесную, вечно веселый доктор Омутов, что был прислан в эту глушь ради какой-то инспекции, да управляющий помещика, бывший офицер драгунского полка, Карл Фабрикеевич Лошадь. Тяжелый, коренастый, он почти не принимал участия в непринужденной беседе за столом и лишь довольно крякал, отпивая кофе наполовину разбавленный содержимым засапожной фляжки.

Завтрак закончился. Голова была ясной и я позволил себе погрузиться в чтение газет. Затем, в третьем часу, я как и всегда отправился на прогулку.

Доктора велели много ходить, поэтому несколько часов в день я отдаю прогулкам. Маршрут всегда один. Сперва, через заросший усадебный парк, мимо сгнивших беседок, завалившихся на чернильную гладь пруда. Затем по мосту, на дорогу идущую через бескрайние поля овса.

Небо серое, но и его света хватает, чтобы в голове начала появляться боль. Я уже привык к этому и упорно продолжаю идти. Поля вдоль дороги бесконечны и абсолютно однообразны. Ничто не меняется вокруг. Сделай я один шаг или сто, или тысячу, или десять тысяч ничего не изменится вокруг. Я будто приклеен к этому пейзажу. Идти тяжело. Высушенная зноем дорога разбита. Вспышка боли в голове. Я ловлю себя на мысли что опять разговариваю сам с собой. Расстраиваюсь.

Все случилось на втором часу пути, когда на обочине показался небольшой валун с высеченным на нем крестом – старый межевой камень. Дойдя до него, я охнул и замер, непроизвольно нащупывая револьвер в кармене куртки.

Овес у обочины был смят и вытоптан. Земля и сломанные колосья в крови. Крови много, очень много. Я тяжело подошел к лежащему на земле парню. Его голубые глаза остекленело смотрят в серое небо. На руках, ладонях, груди всюду следы от ударов ножом.

Я пошатываюсь. Боль в голове нарастает, заполняя череп, из мира уходит цвет, и я шатаюсь, пытаясь устоять на ногах. Голова взрывается болью, в глазах темнеет, а потом тьма начинает сгущаться, обращаясь в ломкую тень медленно поднимающуюся из овсяного поля. Я не могу различить ее черт, но чувствую как она неотрывно глядит на меня. Она надвигается, быстро, неумолимо. Я кричу, но не чувствую собственного крика. Я отступаю, но расстояние до тени становится лишь меньше. Я выхватываю револьвер.

Грохот выстрела разрывает тишину, и в мир хлещет солнечный свет. Все успокаивается. Нет ни тьмы, ни тени, ничего. Только бескрайнее овсяное поле. Только стаи поднимающихся ворон. Только ржавая черточка церковного шпиля на горизонте. Только мертвый парень смотрящий голубыми глазами в бескрайнее серое небо.

Игорь Аврельевич встретил меня во дворе усадьбы.

— Константин? Что случилось? — помещик встревоженно взглянул на мое лицо. — Вам опять стало плохо? Нужен доктор?

Я отмахнулся, и в изнеможении прислонившись к подгнившей колонне усадьбы, быстро рассказал об убийстве возле межевого камня. Серебрянский не стал тратить время на лишние вопросы. Кликнув слуг он велел запрягать старенькую пролетку. Сев на ее порядком потертое кожаное сидение, мы отправились в путь в окружении вскочившей на лошадей дворни.

Поля. Бесконечные поля. Ржавая черточка шпиля церкви. Рытвины и ухабы дороги, на которых подскакивает коляска. Тряска отдающаяся в голове бесконечными вспышками боли.

— Ну, Константин? Здесь? — опершись о борт пролетки, помещик приподнялся, указывая на серый камень возле дороги.

— Нет, дальше, на том межевом камне крест высечен, я же говорил. Не бойтесь, не пропустим, он один такой здесь.

Снова мучительная тряска, снова бесконечные овсяные поля.

Наконец, я увидел тот самый камень с крестом и виднеющееся в смятой траве тело. Пролетка остановилась возле межи. Серебрянский мгновенно спрыгнул на землю, быстро осматриваясь по сторонам. Я тяжело сошел следом.

— Вот и он, — я шагнул на овсяное поле, а затем осекся.

То что лежало среди изломанных стеблей не было человеком. Темная, смятая фигура с длинными, лишенными пальцев руками, и непропорционально маленькой головой, не имела даже лица – вместо него из тряпья капюшона выпирала темная масса перепутанных стеблей.

Не решаясь произнести ни слова, я неверяще стоял над поваленным пугалом. Выронив трость, я кинулся к нему и оттащил набитое овсом чучело прочь. Ни следа крови на земле. Ни следа крови на сломанных стеблях. Ничего. В глазах зарябило. Боль в голове стала нестерпимой.

— Константин? — голос Игоря Аврельевича доносится как сквозь вату.

На его лице тревога, но я не обрашал на помещика внимания. Я копался в земле пытаясь найти следы крови, разворачивал ткань на чучеле царапая пальцы об старую, жухлую солому. Наконец, меня оттащили прочь, почти насильно посадив обратно в пролетку. Мы поехали обратно.