Тимур Мысник – По ту сторону долга (страница 1)

По ту сторону долга

Пролог

«Судьба – странная штука. Иногда она преподносит жестокие повороты, которые изменят тебя, и которым ты никогда не будешь готов. Но самое страшное даже не это. Самое страшное – когда ты думаешь, что уже пережил худшее, что сломался до конца, и вдруг понимаешь: твоя боль была лишь разминкой».

Жизнь в деревне – тяжкое бремя. Ты всегда можешь умереть. Не от голода – так от чумы. Не от чумы – так от набега залётного отряда ландскнехтов. Или от руки соседа, который решил, что твоя корова перешла невидимую межу. Смерть здесь не гостья, а соседка. Она живёт за каждой дверью, дышит в печной трубе, шепчет в колодце.

Виор знал это с пелёнок. Его отец погиб до его рождения – говорят, раздавило бревном на стройке барского амбара. Мать, Эльза, осталась одна с младенцем. Она была швеёй, брала заказы со всей округи, ночами вышивала рубахи для зажиточных крестьян, днём прислуживала в барской усадьбе. Маленький Виор помогал ей таскать воду, щипать лучину, перебирать крупу. Он был тихим, не по годам серьёзным мальчиком с большими серыми глазами. Другие дети дразнили его «волчонком» – потому что он не бегал с ними, а стоял в стороне и смотрел. Смотрел так пристально, словно видел то, чего не видели они.

В тот год весна выдалась холодной. Лёд на реке стоял до апреля, хлеб подорожал, в округе шастали дезертиры из армии герцога – оборванные, злые мужики с ножами за голенищами. Староста велел по ночам выставлять дозор, но кто ж выйдет под дождь и ветер? Было тихо. Слишком тихо.

А потом они пришли.

Виору было шесть. Он запомнил не столько сам набег, сколько звуки. Крик петуха, оборванный на полуслове. Стекло, рассыпавшееся в сенях. Тяжёлые шаги по половицам. Мать схватила его за руку – вцепилась так, что побелели костяшки – и сунула под кровать. «Сиди тихо, не выглядывай, что бы ни случилось». Он послушался. Он всегда её слушался.

Дальше были шаги в горнице. Чужие голоса – хриплые, пьяные. Мать что-то сказала – неразборчиво, но спокойно. Потом смех. Потом звук удара. Потом всхлип. Потом – ничего.

Виор выполз из-под кровати, когда в доме стало тихо. Мать лежала у порога, лицом вниз. Под её головой растекалась тёмная лужа. В углу валялся опрокинутый кувшин, на столе – недоеденная краюха. Он подошёл, потрогал её плечо. Оно было ещё тёплым, но уже не двигалось. Он позвал – «мама». Шёпотом. Потом громче. Потом закричал.

Никто не пришёл.

Он сидел рядом с ней до утра. Не плакал. Просто сидел, сжимая её пальцы. А под утро пришли соседи – те, кто выжил. Деревня горела. Ландскнехты ушли так же внезапно, как появились, забрав зерно, скот и двух девок. Остальных убили – человек двенадцать, не считая Эльзы. Тела стаскивали к околице, складывали в кучу. Староста велел сжечь – от греха, чтобы мор не пришёл.

Виор не отпускал мать. Его отдирали силой – он кусался, царапался, молчал. В конце концов, какой-то мужик просто взял его за шкирку и отшвырнул в грязь. «Пусть смотрит, паршивец. На всю жизнь запомнит, что бывает с теми, кто не молится достаточно ревностно».

Тела облили маслом. Староста поднёс факел. Пламя лизнуло сухую ткань – и вдруг Виора пронзило. Он не знал, как это назвать – просто почувствовал, что внутри что-то разбухло, потянулось к огню. Нет, не к огню. К тому, что было подогнём. К тому, что ещё секунду назад было людьми.

Он вдохнул – и вдохнул смерть.

Мир стал другим. Он увидел нити – серые, тонкие, как паутина, тянущиеся от каждого мёртвого тела. Они вились в воздухе, тянулись к небу, но он поймал их, сжал в кулаке – и потянул на себя. В ушах зашумело, перед глазами поплыли красные круги. Он не понимал, что делает. Его тело действовало само – будто кто-то давно живший в нём, наконец, проснулся.

– Мама, – прошептал он. – Иди ко мне.

Куча мёртвых тел зашевелилась. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся. И потом из пламени, из чёрного, прожжённого маслом тряпья, поднялась фигура. Эльза. Без ожогов, без крови. Просто встала, как будто и не умирала. Глаза у неё были мутные, но когда она посмотрела на Виора, в них засветилась любовь. Настоящая. Живая.

– Сынок… – сказала она голосом, похожим на шёпот печной трубы.

Виор бросился к ней. Обнял. Её тело было холодным – холоднее, чем утром. Но она обняла в ответ. Она была здесь. Она вернулась.

Толпа молчала секунду. Потом кто-то выдохнул: «Колдун». Потом: «Некромант». Потом: «Убейте их, убейте обоих!»

Мать взяла его за руку и побежала. Но куда – от двадцати мужиков с вилами и топорами? Их настигли на краю деревни. Эльзу ударили по ногам, она упала. Виор закрыл её собой, но его отбросили, как котёнка. Он видел, как подбежал дьякон – толстый, краснолицый мужик с церковным топориком для рубки жертвенных ягнят. Эльза смотрела на сына – спокойно, без страха.

– Во имя Отца, и Сына… – начал дьякон и ударил.

Топор вошёл в шею. Кровь – тёмная, почти чёрная – брызнула на грязь. Голова отделилась, покатилась. И всё равно смотрела на Виора. Смотрела, пока дьякон не пнул её в канаву.

– Чтобы больше не встала, – выдохнул он и перекрестился.

Виор не кричал. Он лежал в грязи и смотрел в небо. Ему было шесть лет, и он понял, что боги либо слепы, либо мертвы.

Его не убили. Наверное, побоялись – чем чёрт не шутит, вдруг этот выродок воскресит всех? Решили изгнать. Собрали совет, связали мальчика, сунули в мешок и отвезли вглубь леса, к старой лесной заимке. Там жил отшельник – человек, которого в деревне называли «знахарь», а за глаза – «чернокнижник». Говорили, он был придворным магом у старого графа, но за темные опыты сослали в глушь. Он лечил скотину, собирал травы, а по ночам в его окне горел странный зелёный свет. С ним никто не водился, но боялись все.

Староста бросил мешок у порога. Постучал в дверь и ушёл, не дожидаясь ответа.

Дверь открылась через час. На пороге стоял сутулый старик с длинными седыми волосами и жидкой бородёнкой. Одет в засаленный халат. Глаза – странные, один серый, другой почти чёрный, будто запёкшейся кровью. Он посмотрел на мешок, на мальчика, потом на небо. Вздохнул.

– Ну, заходи, – сказал он хрипло. – Только не прикасайся к книгам на нижней полке. Они кусаются.

Виор не двигался. Он лежал, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку. Старик присел на корточки, заглянул ему в лицо.

– Эй, – окликнул он. – Ты живой-то?

Молчание. Тогда старик протянул руку и легонько коснулся его лба. И вдруг отдернул – будто обжёгся. В его чёрном глазу мелькнуло не то уважение, не то испуг.

– Ну ты даёшь, – выдохнул он. – Такой маленький, а уже перевернул смерть наизнанку. Шесть лет, говоришь? Я в твои годы только крыс воскрешал. И то дохли через минуту.

Он помолчал.

– Слушай, парень. Я не умею утешать. И жалости от меня не жди. Но если хочешь выжить – оставайся. Научу тебя, как не сжечь себя изнутри. Научу, как разговаривать с теми, кто уже ушёл, и не сойти с ума. И ещё кое-чему. Самому главному. Научу тебя ненавидеть тех, кто заслужил ненависть. Но использовать эту ненависть как топливо, не как повод для безумства. Договорились?

Виор медленно поднял голову. В его серых глазах не было ни слёз, ни благодарности. Только пустота.

– Она была нормальная, – сказал он тихо. – Она не стала монстром. А они убили её. Зачем?

Старик помолчал. Потом ответил так же тихо:

– Потому что люди боятся того, чего не понимают. А ты, Виор, – то, чего они никогда не поймут. Запомни это. И больше никогда не спрашивай «зачем». Есть только «как» и «почему нет».

Он поднялся, взял мальчика за руку – холодную, тонкую, с длинными бледными пальцами – и повёл в дом.

За их спинами догорал день. А в лесу, говорят, до сих пор можно встретить призрак женщины, которая ищет своего сына. Но это уже другая история.

Глава 1. Лес и тишина

За тринадцать лет Виор почти забыл, что такое жить среди людей. Заимка Велеса стояла в глубине Чернолесья – там, где деревья росли так густо, что солнце пробивалось только в полдень, и то робко. Воздух пах грибами, прелой листвой и тишиной. Тишина здесь была особенная – не мёртвая, а выжидающая. Будто лес знал, кто поселился на его окраине, и с интересом наблюдал.

Первые два года Виор почти не разговаривал. Он делал, что велел старик: носил воду, рубил дрова, учился различать травы – ядовитые от лечебных, мёртвые от живых. Велес не торопил. Он вообще никуда не торопился – двигался медленно, говорил вполголоса, и только его глаза – чёрный и серый – жили быстрее тела.

– У тебя дар, парень, – сказал он однажды, когда Виор случайно воскресил дохлую ворону, сидя на крыльце. Птица ожила, хрипло каркнула и улетела, оставив на ладони мальчика холодный след. – Но дар без дисциплины – это как нож в руках младенца. Порежешь себя, даже не заметишь.

– Я не хотел, – буркнул Виор. Он уже научился говорить коротко, без лишних эмоций.

– Никто не хочет, – согласился Велес. – Поэтому я тебя и научу хотеть правильные вещи.

Учёба была жестокой. Не в смысле побоев – Велес ни разу не поднял на него руку. Но старик умел задавать вопросы, от которых хотелось выть.

«Почему мёртвые возвращаются искажёнными?»

«Потому что они уже не живые», – отвечал Виор.

«Неправильно. Они возвращаются такими, какими их видит тот, кто зовёт. Если ты позовёшь мать с мыслью о чудовище – она станет чудовищем. Если с любовью – она будет любить. Но любовь не отменяет холода. Ты запомнил холод?»