Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 34)

Пока у Студеного Шпиля гремела великая битва, в другом месте Нави, там, где скалы напоминали застывшие в вечном крике рты, а воздух звенел отголосками незавершённых молитв, шла иная война. Война острых клинков, тихих шагов и безжалостной точности.

Реквиемное ущелье. Место, где сходились нити тёмной энергии, чтобы, уплотнившись, вырваться в мир живых через готовящиеся разрывы. Сюда, на призыв своего повелителя, стекались подкрепления со всех концов Нави: свежие орды мертвяков, вылепленные в самых жутких подземельях мира мертвых, отряды Высшей Нежити, тени падших магов. Они двигались по узким, извилистым тропам, словно чёрная, зловонная кровь по венам больного организма.

Их ждал Суворов.

Дух великого полководца не стал занимать высоты или строить редуты. Здесь не было ни высот, ни земли в привычном смысле. Он действовал так, как диктовал его гений — стремительно, неожиданно, на грани дерзости. Его «войско» было малочисленным — всего несколько тысяч светлых магов и воинов, чьей силой была не грубая мощь, а точность и универсальность. Они не были призраками в прямом смысле. Они были воспоминаниями о воинском искусстве, воплощёнными в сияющей магии.

Первая атака была подобна удару стилета в солнечное сплетение. В самом узком месте тропы, где скалы сходились почти вплотную, пространство вдруг застыло. Воздух сгустился до состояния алмазной крошки. Идущая впереди колонна мертвяков просто рассыпалась, размолотая невидимым жерновом абсолютного холода — магии духа-криоманта, когда-то служившего в северных гарнизонах.

Паника, холодная и беззвучная, пробежала по тёмным рядам. Но из тыла выдвинулась Высшая Нежить — отряд теневых легионеров в древнеримских лориках, но с лицами, искажёнными вечной мукой, и с мечами, испускающими ядовитое зелёное сияние. Их возглавлял Примарх — существо ростом с дерево, в доспехах из сплавленной кости, с парой кривых ятаганов в руках.

— Фронтом! — раздалась в головах светлых воинов мысленная команда Суворова, чей сияющий образ парил над полем боя, указывая шпагой.

Светлые маги сомкнули ряды. Их сила была иной — не для грубой силы, а для тонкой работы. Но когда на них обрушился Примарх, они ответили. Не ударом на удар, а превращением.

Пространство вокруг чудовища искривилось, замедлилось. Его могучие взмахи стали тягучими, как в смоле. А из сияющих ладоней магов вырвались тончайшие нити плазменного света. Они оплели Примарха, не прожигая броню, а проникая сквозь малейшие щели, находя слабые места в магической защите, выжигая саму связь, что оживляла эту груду костей и злобы.

Примарх взревел, пытаясь разорвать паутину света, но с каждым движением его сила таяла. Его мечи, встретившись с поднятым щитом из сконцентрированной воли, раскололись. И когда он, наконец, рухнул на колени, последним, что он увидел, была не атака, а спокойный, изучающий взгляд духа-тактика, оценивающего эффективность приёма.

Легионеры, лишившись командира, были рассеяны точными, почти хирургическими ударами световых клинков.

— Не задерживаться! — мысль Суворова была подобна хлёсткому удару плети. — По плану! Рассеять, замедлить, внести хаос!

Отряд рассыпался на десятки мелких и юрких, как ртутные капли, групп. Они не вступали в затяжные бои. Нападали на колонны с флангов, уничтожали некромантов-координаторов на задних рядах, создавали иллюзию крупных сил при помощи призрачных миражей, заставляя темных разворачиваться и готовиться к бою с несуществующим врагом. Это был идеальный диверсионный рейд — максимум шума, паники и задержек при минимальных потерях.

Пока в ущелье царил хаос, другой отряд, специально подобранный из самых стойких и безжалостных духов, пробивался сквозь адские дебри Поющих топей. Это нельзя было назвать просто болотом. Трясина из отчаяния. Грязь под ногами шептала голосами утонувших, воздух дрожал от незавершённых мелодий, которые сводили с ума, навязчиво лезли в душу, пытаясь растворить волю в бесконечной тоске. Деревья, похожие на скрюченные гнилые пальцы, хватались за проходящих призрачными ветвями-щупальцами.

Но наши духи были не из тех, кого можно сломить шепотом. Они прошли закалку в горниле настоящих битв, их воля была заточена, как боевой нож. Они шли молча, отсекая щупальца света своих клинков, заглушая шепот молитвами, которые сами стали частью их существа. Молитвами о Родине, о доме, о том, чтобы этот кошмар никогда не коснулся живых.

Их целью были генералы. Те, кого их император Мстислав обозначал давно забытыми именами «Трёхлистник» и «Четырёхлистник». Не растения, а уродливая игра в числовую символику Нави. Три и четыре — числа голов, образов, нестабильности, разрыва, искажённой гармонии.

Светлые воины застали их в открытой, но защищённой чаше, где пульсировали готовые к разрыву порталы — кроваво-багровые раны на ткани реальности. Вокруг в трансе стояли, распевая гимны небытию, жрецы в робах из высушенной человеческой кожи, их скелетообразные руки тянулись к разрывам, подпитывая их чёрной энергией.

А в центре — твари. Вершина темной магии Нави.

Трёхлистник был не единым существом, а сиамской тройней. Три исполинских, полуразложившихся тела срослись спинами, образуя мерзкий живой триггер. У каждого — по одной руке и одной ноге, но три головы, каждая изрыгала свою магию. Одна — потоки физического разложения, от которых даже призрачный камень трескался и крошился. Вторая — визжащие сгустки психической атаки, от которых в памяти всплывали самые тёмные страхи. Третья — немое, всепроникающее поле антимагии, пытающееся погасить световые клинки духов.

Четырёхлистник был иным — единым, но аморфным. Он напоминал гигантскую, пульсирующую амёбу из чёрного стекла и тени. В его теле постоянно формировались и распадались четыре «узла» — образы величайших зол, которые он и воплощал поочерёдно, а иногда и все вместе. Его четыре головы видели все вокруг себя, а злобные глаза сверкали яростью мертвого мира.

Образ Голода — возникали тени гигантских пастей, пустых глазниц, и сам воздух вокруг становился высасывающим, лишающим сил, обращающим волю в ноль.

Образ Чумы — вокруг расползались зелёные, фосфоресцирующие пятна, и даже эфирная плоть духов начинала чахнуть, покрываясь язвами забвения.

Образ Войны — из амёбы выстреливали копья из спрессованной ненависти и стали, а в ушах звучал оглушительный гул сражения, дезориентирующий и сводящий с ума.

Образ Предательства — самый страшный. В сознании каждого духа на миг возникал образ товарища, оборачивающегося к нему с поднятым оружием, или родного дома, охваченного пламенем по его вине.

Духи-диверсанты атаковали без предупреждения. Их было всего пятьдесят против десятков жрецов и двух чудовищных генералов. Но они были пятьюдесятью клинками возмездия.

Сеча закипела лютая. Мечи света встретились с потоками разложения, рассекая их, но теряя в силе. Воины в призрачных камуфляжах вели огонь по жрецам, и те падали, разрываясь на клочья чёрного дыма, но их место тут же занимали другие, а разрывы, лишившиеся подпитки, начинали сжиматься с мучительной медленностью.

Группа духов вступила в ближний бой с Трёхлистником. Это был кошмар. Один воин, древний витязь, рванулся на голову, изрыгающую разложение, и его щит и доспехи начали мгновенно стареть, покрываться ржавчиной и рассыпаться. Но он, стиснув зубы, успел вогнать световой клинок в глазницу твари, прежде чем рассыпаться в сияющую пыль. Две другие головы взревели от боли и ярости.

Четырёхлистник, перебирая свои образы, сеял хаос. Образ Голода выкосил нескольких духов, сделав их формы прозрачными и беспомощными. Но когда он переключился на Образ Войны, духи-спецназовцы, помнившие освобождение заложников и захваты ячеек магов-некромантов, ответили ему шквалом такого сконцентрированного, дисциплинированного огня, что стеклянное тело монстра дало трещину.

Битва была на грани. Мертвяки, охранявшие периметр, опомнились и ринулись к центру, угрожая смять немногочисленный отряд. Но духи сражались не просто за выполнение задачи. Они сражались за каждую слезу, пролитую из-за них на земле, за каждое «вернётся», которое так и не сбылось. Их ярость была холодной, расчетливой, без пафоса, но от этого лишь страшнее.

И в этот момент, когда казалось, что чаша весов качнётся в сторону тьмы, дух-командир отряда, молчавший до этого, принял решение. Он рванулся не на генералов, а к главному, самому большому разрыву. Его форма вспыхнула ослепительным белым пламенем — он сжёг себя, всю свою сущность, в одном мгновенном акте самопожертвования. Вспышка была подобна малой сверхновой. Она испепелила десятки жрецов, ослепила Четырёхлистника и заставила Трёхлистника в ужасе отшатнуться. Главный разрыв, лишённый поддержки, с громким, словно всхлип, звуком захлопнулся.

Это был перелом. Воодушевлённые жертвой командира, оставшиеся духи с удвоенной, яростной силой обрушились на генералов. Свет побеждал. Не потому что был сильнее в этот миг. А потому что за ним стояла простая, несокрушимая правда: они защищали Жизнь. А у тьмы, какой бы могучей она ни была, за душой не было ничего, кроме пустоты и жажды разрушения.

Битва в Поющих топях и Реквиемном ущелье продолжалась. Но мертвяки уже не могли пройти в мир живых так просто. Пока был жив — нет, пока жила память хоть в одном духе русского солдата, существовала хоть одна искра той ярости, что рождается не из ненависти, а из любви к родной земле, путь для тьмы был закрыт. Они стали живым, вернее — вечно живым железным валом. И этот вал не дрогнул…