Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 3 (страница 11)
И тут на нас обрушилась волна тепла, запаха вощеного дерева, сушеных яблок и печеного хлеба. Большая гридница — парадные палаты — предстала перед нами во всем своем великолепии. Длинные дубовые лавки, столы, покрытые расшитыми скатертями, полати в углу. На стенах — оружие предков, щиты с родовыми знаками, шкуры медведей. В огромной печи, сложенной из изразцов, с изображениями тех же сказочных существ, что резвились на внешних стенах, весело потрескивали дрова. И по всей этой горнице сновали все те же духи-слуги, поддерживая в ней идеальный, нетленный порядок.
Я остановился на пороге, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Дом. Я был дома. После столетий скитаний, после года отчаянной борьбы и мучительных превращений. И теперь, с этой незыблемой твердыней в сердце, с этой точкой опоры, я мог свернуть горы. Вернуть себе все, что было отнято. И первый шаг к этому лежал за стенами этого убежища — в каменных джунглях Новгорода, где в позолоченной клетке томилась моя сестра. Но теперь я был не просто мстителем. Я был князем, вернувшимся в свою вотчину. И горе тем, кто посмеет встать у меня на пути.
Глава 7
Воздух в сенях главных хором вибрировал от непривычной, но такой желанной жизни — тихим гулом призрачной челяди, скрипом половиц под невесомыми шагами, отдаленным перезвоном посуды. Эта ожившая память была и бальзамом, и шипом в сердце. Она напоминала о том, что было, и о том, что навсегда утрачено.
Рядом со мной появилась одна из служанок-кикимор, принявшая облик степенной женщины в белом платочке. Она молча присела в почтительном поклоне, а затем обратилась к Веге, указывая узкой, костлявой рукой вглубь покоев:
— Госпожа, пройди-ка со мной. Там банька истоплена, да и платье дорожное сменить не мешает. Смой с себя пыль чужеземную.
Вега посмотрела на меня, и в ее глазах читался вопрос. Она не хотела уходить, чувствуя, что происходит что-то важное, что-то, что касается самых потаенных струн моей души.
— Иди, — тихо сказал я ей, и моя улыбка была, наверное, усталой и печальной. — Ты в безопасности. Это мой дом и мои слуги. Приведи себя в порядок, отдохни. Я… мне нужно побыть одному и посмотреть, все ли на месте.
Она кивнула, доверяя мне, и пошла за кикиморой, которая засеменила впереди, ее силуэт будто растворялся в полумраке коридора. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, и тогда навалившаяся тишина стала почти осязаемой. Теперь остались только я и призраки моего прошлого.
Я стоял один в просторных, теплых сенях. Мое сердце стучало гулко и неровно, как будто отзываясь на мерный, древний ритм самого дома. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту, тому, что был выучен еще в детстве и не стерся из памяти за прошедшие столетия. Дубовые половицы, отполированные до зеркального блеска бесчисленными шагами, мягко пружинили под ногами. Резные дверные проемы, гобелены на стенах, изображающие славные деяния предков, — все было таким же, каким я оставил. Будто время здесь и впрямь замерло, ожидая моего возвращения, чтобы вновь пуститься в бег.
И вот я остановился перед ней. Дверь в мои покои. Простая, из темного мореного дуба, с тяжелой железной скобой вместо ручки. На ней не было ни замков, ни засовов — только вырезанный в центре наш родовой знак: волк, казалось, смотревший прямо в душу. Я поднял руку. Пальцы дрогнули, зависнув в сантиметре от древесины. Что я увижу за ней? Пустоту? Забвение? Или ту самую комнату, из которой некогда ушел навсегда?
Собрав волю в кулак, я нажал на скобу. Дверь отворилась беззвучно, послушно, будто ее только вчера смазывали гусиным жиром.
И я застыл на пороге, будто боясь сделать шаг внутрь.
Воздух, ударивший в лицо, был сухим и пахнущим тем же, чем и тысячу лет назад: воском, деревом, сушеными травами в подушечке-саше и едва уловимым ароматом кожи переплетов и стальных клинков. Комната была не просто нетронутой. Она была живой. Здесь не было ни пыли, ни запустения. Все стояло на своих местах.
Широкий дубовый стол у окна, заваленный свитками и чернильницами. Притаившийся в углу деревянный сундук, в котором хранились мои юношеские доспехи. Полки с книгами, их корешки все так же ровно стояли в ряд. На стене висел мой первый настоящий меч, и лезвие его, как и тогда, отсвечивало холодной сталью. Даже воск в массивной медной свече на столе казался нетронутым.
Будто я вышел отсюда вчера. Будто все эти века, все страдания, все падения и возрождения были лишь долгим, кошмарным сном, от которого я наконец очнулся.
Я развернулся и вышел. Сюда я еще вернусь, но сейчас я хотел увидеть другую комнату, которая в этот миг для меня была важней всего. Ноги сами понесли меня дальше по коридору, к той двери, что была чуть дальше моей. Более легкой, резной, с изображением птиц и цветов. К двери в комнату моей младшей сестры. Насти.
Сердце заколотилось уже не от волнения, а от нарастающей, леденящей душу тоски. Рука снова дрогнула, когда я взялся за ручку. Я боялся. Боялся того, что увижу. Вернее, того, что не увижу. Боялся пустоты. Следов чужого присутствия. Забвения.
Я глубоко вдохнул и решительно толкнул дверь.
И мир перевернулся.
Комната была такой же нетронутой, как и моя. Но если в моей царил дух воина, ученика, будущего князя, то здесь все дышало детством. Милым, беззаботным, безвозвратно утерянным.
Солнечный свет (ибо здесь, в этом зачарованном месте, всегда стоял мягкий, ровный свет) падал на аккуратную кроватку, застеленную лоскутным одеялом, которое с такой любовью шила наша мать. На резном столике стояла кукольная колыбелька из бересты, а рядом — глиняная свистулька в виде птички, которую я ей вырезал, кажется, на ее седьмое рождение. На лавке у стены были аккуратно разложены платья. Я провел по ним взглядом, и у меня перехватило дыхание.
Это были не одежды юной девушки, невесты на выданье. Это были платьица девочки. Десяти, от силы одиннадцати лет. То самое, синее, в белую крапинку, в котором она так любила бегать по саду. Вон то, зеленое, праздничное, с вышивкой у ворота… Почему они здесь? Почему не изменились? Потому что таковой она и осталась в памяти этого дома? В моей памяти? Застывшим во времени ребенком, каким я ее оставил?
Игрушки. Некоторые из них я сделал своими руками. Деревянный конь с гривой из настоящего конского волоса. Неуклюжий медвежонок, которого я долго вырезал, пока не порезал палец. Она тогда так испугалась за меня… Они лежали и стояли на своих местах, будто ждали, что вот-вот дверь откроется, и в комнату ворвется смеющаяся девочка с растрепанными косами.
Я стоял посреди этой святыни моего прошлого, и что-то огромное, тяжелое, острое подкатило к горлу. Глаза затуманились. Я видел ее, ту, маленькую, с ямочками на щеках, с бездонными, доверчивыми глазами цвета летнего неба. Слышал ее звонкий смех, ее бесконечные «братец, а покажи!», «братец, а возьми меня с собой!».
Слезы. Непрошеные, горячие, потекли по моим щекам сами, не спрашивая разрешения. Они капали на чистый, навощенный пол, оставляя на нем темные круглые пятна. Я не пытался их смахнуть. Я стоял и смотрел на этот застывший миг безоблачного счастья, на эту вечную осень моего детства, и печаль, острая, как нож, разрывала мою душу на части. Я оплакивал все потерянные годы. Мою украденную жизнь. Мое одиночество. Ту пропасть, что пролегла между нами — между братом, ставшим легендой, и сестрой, что так и не дождалась его из похода.
Я плакал так горько, что не сразу заметил.
Мой взгляд, затуманенный слезами, скользил по комнате, цепляясь за знакомые черты, и вдруг выхватил нечто инородное. Нечто, чего здесь не должно было быть. На ее кровати, поверх лоскутного одеяла, лежал свиток пергамента. Он был аккуратно свернут и перевязан шелковой лентой нежного, лавандового цвета. И искусно вплетенная в эту ленту, тускло мерцала нить речного жемчуга.
Мое сердце остановилось.
Эту ленту с жемчугом… Я подарил ей. Давным-давно. На один из ее дней рождения. Она тогда так ей восхищалась, носить не хотела, берегла как зеницу ока.
Что она делает здесь? На этой кровати, в этой комнате-призраке?
Все мое горе, вся тоска мгновенно отступили, сменившись леденящим, пронзительным холодом. Кровь застыла в жилах. Я медленно, словно во сне, сделал шаг к кровати. Рука, та самая, что только что дрожала от эмоций, теперь тянулась к свитку с неестественной, пугающей плавностью.
Пальцы обхватили прохладный пергамент. Я почувствовал подушечками шероховатость его поверхности, упругость шелковой ленты. Я развязал ее. Жемчужины мягко звякнули, скатившись на одеяло.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я медленно, почти боясь, развернул свиток.
И прочитал первые строки, написанные уставным, четким, знакомым до боли почерком. Почерком моей сестры. Насти.
Мир сузился до размера пожелтевшего листа пергамента в моих дрожащих руках. Все остальное — комната-призрак, застывшее детство, даже собственная плоть, наполненная молодой силой, — перестало существовать. Были только эти строки. Этот почерк. Ее голос, звучащий в каждой выведенной с любовью букве.
«Дорогой брат. Если ты читаешь это, значит, волхвы правы, и наше Родовое Убежище, наш дворец, вновь обрел своего хозяина. И ты нашел в себе силы вернуться…»