Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 3 (страница 10)

Вега застыла, не дыша. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к ближайшему клинку. Я же стоял спокойно. Страх был, но не за себя, а за нее. Этих стражей не запугать и не обмануть. Они не были нежитью, не были демонами. Они были Духами Охраны. Воплощенной клятвой верности моего рода. Они судили не по виду, а по сути.

Я медленно, очень медленно поднял свою окровавленную руку. Ладонь была обращена к ним.

— Я — Мстислав, — произнес я, и мой голос прозвучал в этой тишине с неожиданной силой и властью. — Сын Олега, внук Ярополка, из рода Инлингов, коему и служите вы от века. Кровь моя — ключ. Дух мой — печать. Я пришел забрать и принять принадлежащее мне по праву древней крови. Склонитесь!!!

Мечи не дрогнули. Медные, лишенные глазниц забрала были устремлены на меня. Я чувствовал, как они сканируют меня, проникая в самую глубь души, сверяя энергетический отпечаток моей сущности с тем, что было заложено в них при сотворении. Они искали обман, насилие, чужую волю.

И тогда я отпустил контроль. Я позволил им увидеть все. Не просто молодого человека перед ними. Я показал им Водяную Змею, что извивалась в моей крови, даря исцеление и гибкость. Я показал им Огненного Волка, что рычал в моей груди, готовый к ярости и атаке. Я показал им Медведя Земли, чья непоколебимая сила наполняла мои мускулы. И я показал им Воздушного Орла, чья скорость и ясность мысли руководили мной сейчас.

Четыре образа воплощения, дарованные мне по праву силы, вспыхнули вокруг меня как четыре сияющих нимба. А над головой повис герб нашего рода — оскаленная морда волка, с рубиновыми глазами.

И это стало решающим аргументом.

Мечи дрогнули. Затем, с едва слышным шелестом, похожим на вздох усталого великана, они отступили. Клинки опустились, и воины сделали шаг назад, расчищая нам путь к терему.

Еще одно мгновение — и они склонили свои шлемы в почтительном, безмолвном поклоне. Признание было полным и безоговорочным. Они признали во мне не просто потомка, а носителя всей мощи и права моего рода. Хозяина.

Только тогда я позволил себе выдохнуть. Я опустил руку и обернулся к Веге. Она стояла, все еще бледная, но в ее глазах уже читалось не страх, а потрясение и благоговейный ужас.

— Что… что это было? — прошептала она.

— Это дом, — просто ответил я, беря ее за теперь уже теплую, живую руку и ведя к резному крыльцу терема. — Настоящий дом. Тот, который нельзя отнять, который не может быть осквернен узурпаторами. Он ждал меня. Столетия.

Дверь терема, массивная, из темного дуба с железными накладками, отворилась сама собой, беззвучно приглашая нас внутрь. Мы переступили порог, и я почувствовал, как древняя магия этого места обволакивает меня, как любящая мать обнимает долгожданного сына. Здесь я был в безопасности. Здесь я мог планировать. Здесь я был не беглецом, не скитальцем, а князем. И с этой позиции силы я и намерен был вести свою войну. Войну за сестру. Войну за трон. Войну за свое прошлое и будущее.

Дорога к хоромам, выложенная из белого камня и темного, почти черного дуба, вилась меж низко стелющихся туманов, что клубились у наших ног, словно стадо послушных, ручных овец. Воздух здесь был иным — густым, настоянным на ароматах столетий: медвяном духе старых бревен, пряной горечи сушеных трав, развешанных пучками под карнизами, и едва уловимой, холодной свежести ключевой воды. Этот воздух был моим первым дыханием в детстве, и теперь, спустя столетия, он вновь наполнял мои легкие, смывая пыль чужих дорог и смрад нового времени.

Сам княжеский терем, вернее, целый городок из срубов, связанных переходами-гульбищами, стоял перед нами во всей своей дремучей и величавой красе. Это не был дворец в понимании нынешних людей — каменный, давящий, чуждый. Нет. Это были хоромы, живые, дышащие, выращенные, а не построенные. Высокие, в несколько ярусов, с островерхими кровлями, крытыми лемехом — резными дощечками из осины, отливавшими на призрачном свете этого места серебром и чернью. Стены из могучих бревен, темных от времени и ласковой полировки бесчисленных рук, были покрыты замысловатой резьбой: тут были и солнечные круги-коловраты, и диковинные звери — полульвы-полуптицы Сирины, грозные Полканы, русалки-берегини с ветвями в руках. Окна, небольшие, словно щелочки, охраняли массивные ставни, также испещренные обережными знаками.

И все это — оживало.

С моим приходом, с признанием меня духами охраны, это место, дремавшее в законсервированном времени, вздохнуло полной грудью. По высоким крыльцам, украшенным ажурными «полотенцами» и «причелинами», сновали служки. Из раскрытых дверей доносился звон посуды, смех, деловитые возгласы. В открытые окна горниц виднелись движущиеся тени, слышна была тихая, мелодичная речь. Казалось, мы попали в самый разгар обычного, кипучего дня в княжеской усадьбе.

Но это была лишь видимость. Иллюзия, сотканная из памяти и магии.

Вега шла рядом, ее плечо вновь прижалось к моему, а глаза были круглыми от изумления. Она видела то же, что и я: людей в простых, но чистых холщовых и льняных рубахах, женщин в поневах и расшитых сороках, дружинников в кольчугах и кожаных наручах. Но ее дар, ее чутье, обострявшееся в местах силы, подсказывал ей правду.

— Мстислав… — прошептала она, глядя на двух девиц, которые, звонко переговариваясь, пронесли мимо нас большой медный таз с бельем. — Они же… они не…

— Они не люди, — тихо подтвердил я, и в голосе моем не было ни страха, ни удивления, лишь спокойное, почти ностальгическое признание. — Это духи дома. Домовые, кикиморы, шишиги, банники… Все те, кто испокон веку жил бок о бок с нашим родом. Они принимают этот облик, потому что так было всегда. Так должно быть. Это — отголосок настоящей жизни, что кипела здесь когда-то. Эхо, ставшее плотью благодаря магии этого места.

Пока я говорил, из-за угла ближних хором, видимо, поварских, выкатилась небольшая, сухонькая старушонка в темном платке. Она шла, ковыляя, что-то бормоча себе под нос и перебирая пальцами, будто пересчитывая невидимые зерна. Пройдя мимо нас, она вдруг остановилась, резко повернула свою птичью головку с острым носом и уставилась на меня своими черными, как угольки, глазами. Это была кикимора. Настоящая. Не сказочная страшилка, а дух-хозяйка, хранительница женских ремесел и… известная проказница.

Она склонилась в низком, почти до земли поклоне, и ее бормотание стало чуть громче, и я разобрал слова: «…хозяин-батюшка, слава тебе, что воротился… а то уж без тебя мышь в квашне озоровала…». Потом она выпрямилась, стрельнула хитрым взглядом в сторону остолбеневшей Веги, фыркнула и, семеня, скрылась в дверях.

Следом, из-под того же крыльца, где тень была особенно густой, выполз, словно из самой древесины, еще один «слуга». Невысокий, коренастый, с лицом, скрытым густой, косматой бородой и усами, в которых, казалось, застряли щепки и былинки. Он был одет в рваную зипун, но от него веяло не бедностью, а первозданной, дикой силой. Домовой. Хозяин этих хором. Он остановился передо мной, упершись в бока руками-корягами, и долго, пристально смотрел на меня. Его глаза, как два уголька, горели из гущи волос. Потом он хрипло, будто камни перетирая, произнес:

— Долго ждал. Печь остывать стала. Порядок нарушился.

— Восстановим, дедушка, — ответил я ему, и в голосе моем звучало неподдельное уважение. Его я хорошо знал и помнил. — Спасибо, что берег, Антип.

Домовой хмыкнул, довольно, как мне показалось, ткнул толстым пальцем в сторону Веги: «Эту-то в баньке после дороги попарь, грязь с чужого мира смоешь». И, развернувшись, вновь растворился в тени, будто его и не было.

Повсюду сновала эта ставшая материальной челядь. Вот пробежала шишига — длинная, костлявая, с зеленоватой кожей, притворяющаяся скромной служанкой, но в ее прыгающей походке угадывалась дикая, лесная сущность. Вот прошел банник — высокий, мрачный, с мокрыми от пара волосами, неся вязанку березовых веников. Они все, пробегая мимо, замирали на мгновение, склоняли головы или приседали в поклоне, и в их бездонных, нечеловеческих глазах читалось не раболепие, а признание. Признание моего права. Радость от возвращения хозяина.

И если Вега смотрела на все это с широко раскрытыми глазами, ловя каждый миг, каждое проявление этого диковинного карнавала оживших легенд, то для меня это была… обыденность. Картина, знакомая до боли. Так было всегда. С самого моего детства. Духи дома были частью семьи. Их боялись, но уважали. С ними договаривались, их задабривали, их проказы воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Видеть домового, греющегося на печи, или слышать, как кикимора по ночам шуршит веретеном, было так же естественно, как слышать пение птиц за окном.

Мы шли по ожившему двору, и с каждым шагом тяжкий груз веков, что давил на мою душу свинцовым саваном, спадал с меня, как старая, истлевшая одежда. Обиды, предательства, боль одиночества, усталость от бесконечной борьбы — все это отступало, растворялось в этом знакомом, родном воздухе. Здесь время текло иначе. Здесь законы внешнего мира не имели силы. Здесь я был под защитой не просто стен, а самой сути моего рода.

Я поднялся на широкое, резное крыльцо главных хором. Массивная дверь, украшенная литыми из бронзы изображениями Рода и Рожаниц, сама отворилась передо мной, пропуская нас внутрь.