Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 2 (страница 11)

Но Высшей нежити, командиров, не было. Никого, кто бы управлял этим потоком. И это беспокоило меня больше всего. Они ведь не просто появлялись, сами по себе. Их кто-то или что-то призывало. Создавало эти разрывы намеренно. Но источник, призывающий мертвяков, открывающий им путь, оставался невидимым, неуловимым. Я был дворником, который ежедневно выметает мусор, пока кто-то продолжает его сыпать из невидимого окна.

Я возвращался под утро, часто — с добычей для деревни, всегда — с пустыми руками в плане главной охоты. И чувствовал знакомое разочарование, старую, как мир, ярость охотника, который не может найти лежку опасного зверя.

Как-то раз, после особенно долгой и бесплодной ночи, я сидел у себя в избе — мне выделили небольшую, но крепкую избушку на отшибе — и чистил клинок. В дверь постучали.

Вошел дед Захар. Он нес глиняный горшок с чем-то горячим, от чего пахло мясом и душистыми травами.

— Так и думал, что ты уже на ногах, Мстислав Михайлович. Принес похлебать вот, жена наварила.

Я кивнул, продолжая работать тряпицей по стали. Он поставил горшок на стол и присел на лавку, смотря на меня задумчиво.

— Вид у тебя, прости, будто ты не спал, а с медведем боролся всю ночь.

— С чем-то вроде того, — буркнул я.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Я тут думаю… Ты человек странный. Сильный. Не от мира сего, что ли. Но живешь ты у нас, помогаешь. А по нынешним временам без бумажки ты… Никто.

Я поднял на него взгляд.

— Бумажки?

— Ну, документа, — пояснил Захар. — Паспорт там для простолюдинов, али личный идентификатор — этот уже электронный, для аристократов. Браслета я на тебе не вижу — значит, не благородный. А паспорт — не думаю, что он есть в твоем худом заплечном мешке. Ты уж прости мое любопытство — просто знать мне надо, есть у тебя он или нет? Помочь хочу, вот и интересуюсь. Без них в городе мигом жандармы повяжут. А то и хуже. Таких норовят в психушку упечь, либо еще куда. Мир стал злой, Мстислав. Подозрительный. Все всех боятся. А на кого бумаг нет — на тех и смотреть не хотят. Правда, кольцо у тебя на пальце странное — вроде как родовое, но без герба. Но то не мое дело.

Я отложил клинок. Мысль была настолько чужеродной, что мой мозг поначалу отказался ее воспринимать. Бумага. Клочок пергамента с какими-то каракулями. Он определял, кто ты есть? Без него ты — никто? В мои времена человека определяли по делам, по речи, по одежде, по тому, как он держит меч. Имя и род значили все. А тут… Бумага?

— И что же? — спросил я, чувствуя, как во мне поднимается старая, презрительная ярость. Палец невольно потер родовой перстень, что был скрыт за мороком. Не зачем чужим видеть, что на нем за герб. — Без этой… бумаги… я не могу быть Мстиславом?

— Для государства — нет, — просто сказал Захар. — Для нас ты свой. А там, за лесом… — он махнул рукой в сторону цивилизации, — Там ты пустое место. Призрак. А призраков боятся. И уничтожают.

Он помолчал, глядя на мое мрачное лицо.

— Я могу договориться. У меня племянник в райцентре в жандармерии служит. Сделаем тебе бумаги. Чистые. Чтоб ты мог и в город съездить, если что, и… — он запнулся, — и когда уйдешь, чтоб вольно гулял по земле. На всякий случай.

Я смотрел на него, на этого старого, мудрого мужика, который пытался защитить меня от мира, который сам не до конца понимал. Он предлагал мне легитимность. Признание со стороны той самой системы, которую я презирал. Стать частью этого безумного мира, получить его печать, его клеймо.

И я понял, что он прав. Я был призраком. Тенью, бродящей по лесам и вырезающей другую нечисть. Но чтобы добраться до самого сердца тьмы, до того, кто скрывался за всем этим, мне, возможно, придется выйти из тени. Зайти в логово врага с его же стороны.

Это была игра. Новая, странная, отвратительная игра. Но правила диктовал не я. Поэтому медленно кивнул.

— Хорошо, дед. Сделай свою бумагу.

Захар улыбнулся так, словно снял с себя тяжелый груз.

— Ладно. Привезет он мне бланки, мы сфоткаем тебя, и все будет как у людей.

Он ушел, оставив меня наедине с горшком похлебки и новой, гнетущей мыслью.

Я вышел на улицу, под холодное, предрассветное небо. Я стоял и смотрел на спящую деревню, на лес, на звезды, что были такими же, как и тысячу лет назад.

Мир изменился. Чтобы сражаться с его монстрами, мне пришлось надеть его личину. Стать одним из них. Человеком с бумагой, удостоверяющей личность.

Я горько усмехнулся. Ветер донес до меня знакомый, тошнотворный запах разложения. Где-то недалеко снова открылась трещина.

Я обнажил клинок. Охота продолжалась. Но теперь у нее была еще одна, странная цель — стать своим в мире, который и так был моим. Смешно скрываться, как тать в лесу — как низко пал сын Великого князя. Но зато я пока свободен и не готов идти в большой мир. Поэтому пусть он еще немного подождет…

Глава 7

Дед Захар оказался человеком слова и дела. Уже через неделю его племянник, румяный и чуть дерганный парень в форме жандарма, в скрипучей кожаной куртке, привез в деревню странный ящик с лампой-вспышкой и громоздкий фотоаппарат. Меня сфотографировали на фоне белой простыни, повешенной на стену моей же избы. Я стоял, ощущая себя полным идиотом, в то время как слепящий свет выхватывал из полумрака мое невозмутимое, постаревшее, но все еще исполненное былой мощи лицо.

Еще через две недели Захар торжественно вручил мне небольшую книжечку темно-красного цвета с золотой надписью: «Паспорт гражданина Российской Империи».

В ней значилось мое новое имя: Мстислав Михайлович Олегов. И стояла печать. Я листал эти страницы, чуть задержавшись на фотографии, с которой хмуро смотрел на меня старик с моими чертами лица. Документ в руках ощущался странно тяжелым. Какой-то кусок бумаги, испещренный штампами и цифрами, теперь определял мое существование в этом безумном мире. Я был легализован. Вписан в систему. Стал видимым для машин, что правили людьми. Не на долго — я все же меняюсь, но пока хватит.

Но, как оказалось, одного признания было мало.

— Теперь с деньгами надо определиться, Мстислав Михайлович, — как-то вечером сказал Захар, раскуривая свою вонючую трубку.

Мы сидели на завалинке у его избы, глядя, как солнце неспешно садится за лес, окрашивая небо в багровые тона.

— Без денег нынче — хоть с бумагой, хоть без, — ни шагу ступить.

— Деньги? — я хмыкнул. — Золото, серебро? Оно у меня есть.

Я мысленно потянулся к тому самому потаенному карману реальности, что всегда был со мной — небольшому, но верному хранилищу, куда я сложил самое ценное еще века назад. Доступ к нему, слабый и едва уловимый, начал возвращаться ко мне по мере восстановления сил. Я ощутил тихий щелчок в сознании, и на моей ладони материализовалась тяжелая, потускневшая от времени золотая новгородская гривна.

Я протянул ее Захару. Он взял монету, повертел в руках, взвесил, потер, присвистнул.

— Старина, это да… Ценная вещица. Для музея. Иль для какого богатого чудака-коллекционера. Но в лавке на нее хлеба не купишь. Не примут.

Я смотрел на него, не понимая.

— Почему? Это же золото.

— Мир другой стал, — вздохнул дед, возвращая мне монету. — Золото, оно для банков, для сейфов, для спекулянтов. А для простого люда — вот они, деньги.

Он достал из потертого кошелька несколько разноцветных бумажек с портретами каких-то незнакомых мужчин.

— Наличные. Бумажные.

Дед Захар протянул мне одну. Я взял ее. Бумага была тонкой, шершавой, пахла чем-то химическим. На ней был изображен суровый мужчина с бородкой и подпись «100 рублей». Сто рублей. Какая-то абстрактная, ничем не обеспеченная единица. Я почувствовал себя абсолютным дебилом.

— А у кого побогаче, у аристократов этих, — Захар махнул рукой в сторону невидимого города, — так те вообще бумажками не машут. У них карточки. Пластиковые. В них все деньги виртуальные, в компьютерах живут. Поднесешь к аппарату — он пискнет, и все, оплатил. Или через браслет отправляют. Рассказывали так, сам-то я такого не видел, поэтому, может, и врут.

Мой мозг отказывался это воспринимать. Электронные деньги? Деньги, которых нет? Не пощупать их, не ощутить их тяжесть в кошельке? Я, видевший горы серебра и золота в княжеской казне, не раз державший в руках дирхемы арабские, византийские солиды, не мог постичь эту высшую математику доверия к ничего не стоящей бумажке и писку машины.

— И как… как их получить? Эти бумажки? — спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Охота на мертвецов, битва с демонами — это было понятно. А вот это…

Захар хитро прищурился.

— Так ты ж лучший охотник в округе. Шкуры твои — хоть медвежьи, хоть волчьи — первосортные. Ни дырки, ни порчи. Раньше я их просто на обмен пускал, а мог бы и продавать. В городе за них дают хорошие деньги. Наличными.

Он предложил мне сделку. Я бью зверя и приношу шкуры. Он их сдает перекупщикам, а мне отдает часть выручки. Процент он назвал честный, я это почувствовал. Он не пытался обмануть. Он пытался встроить меня в этот новый, чужеродный мир.

Я сидел молча, сжимая в кулаке привычную, такую родную золотую гривну, которая теперь была всего лишь музейным экспонатом. Мои легендарные мечи, мои доспехи, мои запасы золота и серебра — все это было бесполезно. Чтобы выжить, чтобы перемещаться по миру, чтобы, в конце концов, найти Хозяина, мне нужны были эти разноцветные бумажки!