Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 2 (страница 10)

— Мне негде тебя приютить, как подобает, — продолжал старик, виновато разводя руками. Его взгляд скользнул по дымящимся развалинам. — Но кров над головой найдем. И еду. Останься. Хоть ненадолго. Пока… Пока не убедимся, что они не вернутся. Нас слишком мало осталось, что бы выстоять…

Я смотрел на них. На их испуганные, изможденные лица. На детей, что жались к матерям, широко раскрыв глаза. Малышня откровенно, не таясь, глазела на меня, на человека-бурю. Взрослые бросали несмелые взгляды.

Торопиться мне было действительно некуда. Хозяин никуда не денется. А ветер, мой вечный союзник, шептал, что это место — словно гнойник на теле мира. Разрывы здесь открывались часто. Оно было идеальной засадой. Ловушкой для той нечисти, что служила моей цели.

И было еще кое-что. Тело. Мое тело, прошедшее через курган и вбиравшее в себя силу поверженных врагов, все еще было… старым. Кожа — пергаментной, мышцы — хоть и наполненными силой, но изношенными веками. Оно было сосудом, но сосудом потрескавшимся.

Чтобы призвать свои настоящие клинки — те самые, что помнят песню ветра и жар звезд, чтобы снова стать тем, кем я был, нужна была не просто сила. Нужна была полная трансформация. Возвращение к истокам. К молодости, к мощи, что кипела в жилах во времена великих битв. Пока же я был бледной тенью прежнего себя, вынужденный довольствоваться обычной сталью и грубыми всплесками энергии.

Без полного преображения, без возвращения прежнего меня я не мог прикоснуться к своим легендарным мечам, привязанным к телу и душе. Не мог вновь обрести образы-союзники: водяную змею, что могла задушить реку, огненного волка, пожирающего целые рати, медведя земли, ломающего крепостные стены, и воздушного орла, видящего нити судьбы. Они ждали своего истинного хозяина, а не дряхлого старика, что я есть сейчас.

Я медленно кивнул.

— Останусь. Ненадолго.

Вздох облегчения, прошедший по толпе, был словно шум ветра в листве. Дети нерешительно улыбнулись.

И началось другое, не менее тяжелое сражение. Война с разрухой.

Я скинул плащ, отложил меч и взял в руки топор. Не магический, а самый обычный, тяжелый, с намертво прикипевшей к рукояти кровью и смолой. Я рубил обугленные бревна, таскал камни для нового фундамента, в одиночку ворочал тяжести, от которых у крепких мужиков наливались кровью лица и вздувались жилы на шеях. Я работал молча, не спеша, вкладывая в каждый взмах ту же точность, что и в удар мечом.

Я не использовал магию. Только плоть. Заставлял ее трудиться, гнул, растягивал, заставлял вспоминать забытые ритмы. С каждым ударом топора, с каждым поднятым камнем я чувствовал, как старое, уставшее тело поскрипывает, но и наливается силой, как сухое дерево — влагой. Сила упыря и духа, впитанная мной, делала свое дело — она затягивала трещины, обновляла ткани, выжигала дряхлость.

По вечерам, когда тяжелые, изматывающие работы по восстановлению деревни заканчивались, мы собирались у большого костра, разведённого на том самом месте, где я недавно испепелил орду. Женщины варили похлебку из тех немногих припасов, что удалось спасти. Я молчал, внимательно слушая их разговоры.

Именно так я и узнал то, что повергло меня в шок.

Старик, его все местные звали дед Захар, разливал тогда по кружкам какой-то терпкий, темный напиток из лесных трав.

— С прошлого лета, как напали впервые, так и живем на осадном положении, — вздохнул он, передавая мне кружку. — Полгода ада, вот что. С тех пор, как первый снег выпал, а они и полезли из всех щелей…

Я замер с горячей кружкой в руке. Воздух вокруг меня вдруг стал гуще.

— Полгода? — мой голос прозвучал глухо, как удар по пню.

— А то и больше, батюшка, — кивнула одна из женщин, размеренно качая на руках задремавшего ребенка. — Зимой еще тихо было, а как весна пришла — тут и началось… В марте месяце.

В моей голове что-то щелкнуло. Перемкнуло. Я сидел в кургане… полгода. Не недели. Не месяц. Полгода! Зашел поздней осенью, а вышел весной⁈ И как я сразу не заметил изменения⁈ Телефон-то разрядился спустя пару дней, а иной связи с внешним миром у меня не было. Да и не до этого, если честно, мне было.

Шесть месяцев я провел в каменной утробе, в борьбе с болью и воспоминаниями. Шесть месяцев внешний мир жил без меня. Шесть месяцев Хозяин творил свои чёрные дела, не встречая сопротивления.

Пальцы сами сжали кружку так, что дерево затрещало. Я чувствовал, как лицо превращается в ледяную маску. Жители замолчали, испуганно глядя на меня. Они почуяли смену атмосферы, внезапный, ничем не спровоцированный всплеск холода и ярости.

Я аккуратно отставил кружку и медленно поднялся. Мне нужно было побыть одному.

Стоя на самом краю обрыва, сжимая в бессильной ярости кулаки, я невидящим взглядом смотрел на речную черную, стремительную воду. Полгода! Целая вечность. Сколько деревень за это время постигла печальная участь Устья? Сколько людей пало? Насколько усилился тот, кого я ищу?

Я чувствовал себя обманутым. Временем. Собственным восприятием. Курган украл у меня полгода. Но он же и дал мне шанс. Шанс стать сильнее. Сильнее, чем я был тогда, в ловушке Башни Молчания.

Я разжал кулаки. Ярость утихала, уступала место холодному, безжалостному расчету. Что сделано, то сделано. Я здесь. Я жив. И я становлюсь сильнее с каждым днем. С каждым вбитым колом, с каждым поднятым бревном мое тело вспоминает молодость. Скоро я смогу призвать свои клинки. Скоро я смогу снова стать целым.

Я вернулся к костру. Люди все еще сидели в напряженной тишине.

— Ничего, — сказал я, садясь на свое место. — Вспомнил о своем долге. Продолжайте.

Они выдохнули, заулыбались с облегчением, слишком пугливые, чтобы что-то выспрашивать.

Да, я остался в Устье. Не из жалости. Не из благодарности. Это была необходимая стратегическая пауза. Место для засады. И кузница, в которой я заново ковал себя.

Каждый день был занят тяжелой работой. Каждая ночь — тихими часами медитации, когда я, сидя на том самом холме, откуда впервые увидел деревню, вновь и вновь прогонял в памяти образы-союзники, пытаясь растопить лед, сковавший нашу связь. Я чувствовал их, далеких, еще погруженных в глубокий сон, но уже откликающихся на мой зов чуть явственнее.

И все это время я слушал. Ветер приносил мне отголоски стонов земли, шепот о новых разрывах, о тварях, что ползут из Нави. Моя охота еще не началась. Она лишь готовила ловушки.

И я выжидал. Ждал момента, когда моя рука перестанет дрожать от усталости, а не от старости. Когда я смогу, наконец, протянуть руку в пустоту и почувствовать в ней знакомый холод легендарных эфесов.

Это время приближалось. Я ощущал это с каждой рассветной зарёй….

Устье. Название деревни оказалось пророческим. Она и правда была устьем, но не реки, а забытья. Затерянная в глухих лесах, в стороне от всех больших дорог и речных путей, она жила в своем собственном времени. Здесь не было электричества, только лучины и редкие, бережно хранимые керосиновые лампы. Не было современных машин, только пара выносливых лошадей да волокуши. Не было магазинов — все, что требовалось жителям, добывалось охотой, рыбалкой, скудным огородничеством на бедных каменистых почвах и меной с такими же забытыми богом хуторами.

Для меня это был не диковинный заповедник. Это был знакомый до боли, практически родной уклад. Тот, по которому я тосковал, сам того не зная, в шумных, пропахших бензином и чужим потом городах. Здесь же пахло дымом от печей и костров, дегтем, кислым хлебным квасом и лесом. Здесь говорили на том самом певучем наречии, что я помнил с детства. Здесь уважали силу, но чтили труд. И здесь боялись тьмы за околицей — не абстрактно, а совершенно конкретно.

Днем я был одним из них. Мстислав Михайлович — настоящее отчество я говорить не стал, как меня окрестили местные — молчаливый, нелюдимый, но работящий дед со странными глазами и железной хваткой. Я рубил лес вместе с другими, таскал бревна, чинил кровли, помогал ставить новый частокол — невысокий, но прочный, скорее для успокоения души, чем для реальной защиты. Я учил парнишек, как правильно держать топор и чувствовать дерево, как ставить силки и читать звериные тропы. Женщины с опаской поглядывали на меня, но благодарно принимали дичь, что я порой приносил с ночной охоты — всегда больше и жирнее, чем у других.

А ночью… Ночью я становился собой.

Ведомый чутьем, что стало лишь острее после поглощения силы упыря и духа, я рыскал по округе. Лес знал меня. Звери разбегались при моем приближении, чувствуя не человека, а хищника иного порядка. Я выискивал лазейки. Те самые разрывы, из которых сочилась скверна. Они были маленькими, едва заметными — трещинами в скалах, от которых тянуло мертвенным холодом, прогнившими дуплами вековых деревьев, где шевелилась тень, небольшими озерцами с черной, неподвижной водой.

Оттуда они и лезли. Поодиночке, реже — парами. Обычные мертвяки. Бездумные, голодные, слабые. Саранча. Я не давал им уйти далеко от места их рождения. Мои ночные вылазки были методичной, безжалостной чисткой. Я не тратил силы на вспышки. Я действовал тихо, эффективно. Клинок входил в глазницу, в основание черепа — и тварь рассыпалась в прах. Я поглощал их силу — крошечные, жалкие капли мутной, гнилой энергии. Этого едва хватало, чтобы поддерживать мое тело в тонусе, чтобы продолжать медленный, мучительный процесс его омоложения. Капля за каплей. Упырь за упырем.