Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 2 (страница 13)
— Кто они?
— Не знаю. Но слышала, что пришли из Пшесского воеводства. Правда, говорят по-саксонски.
— Понимаешь их язык?
— Немного. Нас в школе ему учили, — почему-то смутилась она.
— Зачем вы им?
— Для обряда какого-то. Я не все поняла, да эти не особо и говорили при нас о деле. Только сальные шутки отпускали.
— Обряда, говоришь? — напрягся я. — Если захвачу кого живым, сможешь его понять?
— Они ж не расскажут…
— У меня и мертвые заговорят, если я того захочу. И поверь мне, болтают они еще похлеще живых. Так что? Сможешь?
— Если не все, то многое. А лучше вы Марийку освободите — ну, это та, с черными волосами. Она лучше их язык знает, отличница.
— Марийка, говоришь? — задумался я. — Ладно. Сиди тут и не дергайся. Чтоб даже звука от тебя не услышал. Как все закончим, провожу вас обратно в деревню. И это… Не выкай мне. Чай, не басурманин я какой.
— А как же к вам… К тебе обращаться?
— Дед Славик зови, — вспомнил я прозвище, данное мне Вероникой. Сердце чуть кольнуло. Как там девчонки, столько времени прошло…
— Да какой же вы дед?..
— Все. Молчок. Потом об этом будем говорить. Я пошел, а ты затаись.
Развернувшись, я пополз в сторону лагеря людоловов, испытывая азарт. Ведь охота только начиналась. Они считали себя хищниками. Они крупно ошибались. В их лес пришел настоящий хищник. И он был голоден.
Я снова растворился во мраке, готовясь выбрать следующую жертву. Их уверенность была их слабостью. А мой гнев — моим самым острым клинком. Пришедшая на мою землю нечисть сдохнет. Тут без вариантов. Пора напоить мой меч кровью. Кровью живых, что хуже мертвых…
Глава 8
Время в лесу текло иначе. Оно измерялось не минутами, а биением сердца, сменой караулов, перемещениями теней у костра. Я стал частью пейзажа — холодным камнем, корягой, пятном мха. Мои глаза, привыкшие к полумраку, видели все. Каждое движение, каждый взгляд, брошенный в сторону чащи, откуда не возвращался их товарищ.
Они еще не беспокоились. Слишком уверенные в себе. Двое сменили часовых у периметра, остальные продолжали негромко переговариваться, чистить оружие, один даже разогревал на горелке консервы. Бритоголовый маг все так же копался в своем устройстве, изредка бросая короткие, отрывистые команды. Но напряжение росло. Невидимой паутиной оно оплело поляну. Они начинали чувствовать, что что-то не так.
Их вожак, крепкий, жилистый мужчина с лицом, изборожденным шрамами, первым не выдержал. Он отложил свой автомат и встал, руки уперлись в бока.
— Garth! — его голос, хриплый и командный, резанул тишину, заставив вздрогнуть даже его людей. — Garth, where the hell are you? Finish your business already!
Тишина в ответ была громче любого крика. Птицы в отдалении смолкли, будто тоже прислушиваясь.
Вожак поморщился, плюнул.
— Garth! Answer me, bitch! Don't make me look for you!!!
Ничего. Только шелест листьев на ветру.
По лагерю прошел нервный смешок, но он тут же затих под тяжелым взглядом вожака. Его лицо стало мрачным. Он что-то рявкнул на своем языке, и два бойца, сидевшие ближе всего к лесу, мгновенно вскочили на ноги, хватая оружие. Это были не те увальни, что тащились в караул. Это были острые, быстрые псы, почуявшие опасность.
Короткий инструктаж. Вожак махнул рукой в ту сторону, куда уволок девушку Гарт. Двое кивнули, обойдясь без лишних слов. Их движения стали собранными, профессиональными. Они проверили затворы на автоматах, сняли с предохранителей. Больше не было и тени той расслабленности.
Затем бандиты вошли в лес. Не так, как их товарищ — грубо, прямо, с похабным смехом. Они двигались как одно целое, прикрывая друг друга, стволы автоматов описывали плавные дуги, выискивая цель в полумраке. Их глаза, привыкшие к яркому свету костра, жадно вглядывались в сумрак, но я был неотъемлемой частью этого сумрака.
Они прошли буквально в двух шагах от меня. Я слышал их сдавленное, напряженное дыхание, чувствовал исходящий от них запах пота и адреналина. Они смотрели вперед, вглубь чащи, туда, где лежало тело Гарта. Они искали угрозу вдали. Ошибка.
Я дал им пройти. Позволил углубиться в лес на десяток метров, отрезая себя от лагеря. Теперь между мной и остальными была стена деревьев. Их товарищи ничего не увидят и не услышат.
Я возник за их спинами бесшумно, как сгустившаяся тьма. Они шли друг за другом, и я выбрал того, кто был сзади. Мой левый локоть с каплей эфира с силой обрушился ему на основание черепа — точный, сокрушительный удар, рассчитанный не на убийство, а на мгновенное отключение. Он рухнул на землю, как подкошенный, даже не успев понять, что произошло.
Его напарник, услышавший лишь мягкий шум падения, обернулся. Его глаза, широко раскрытые от удивления, встретились с моими. Он попытался вскинуть автомат, но было поздно. Моя правая рука уже метнулась вперед. Лезвие ножа блеснуло тусклым светом и вошло ему в горло, под челюсть, перерезая голосовые связки и яремную вену. Я зажал ему рот своей ладонью, не давая издать ни звука. Он затрепыхался, пытаясь вырваться, его глаза смотрели с ужасом и непониманием. Но сила уходила от него вместе с хлещущей из раны кровью. Через несколько секунд он обмяк в моих руках.
Я тихо опустил его тело на землю рядом с его товарищем. Первый все еще был без сознания, дышал тяжело и хрипло. Я быстро обыскал их, отбросил в сторону автоматы и рации. Потом перевернул того, что был жив, порвал его куртку и заткнул ему рот плотным кляпом из обрывка ткани. Его руки я скрутил за спиной той же самой липкой лентой, которой они связывали своих пленниц. Прочно, намертво.
А после оттащил оба тела в густые заросли папоротника, подальше от тропы, и набросал сверху веток. Не идеальная маскировка, но за естественный бурелом сойдет. Тем более в темноте. А до утра эти точно не доживут. Оставлять за спиной подобную мерзость я не был намерен. К тому же пленница что-то говорила о ритуале — не связан ли он с мертвяками? Иначе зачем бы им понадобились человеческие жертвы?
Я вернулся на свой пост, снова слившись с тенью. Мои руки были чистыми — я вытер их о мох. Внутри царила ледяная, абсолютная ясность. Никакой ярости. Никакого волнения. Только холодный, безжалостный расчет.
Теперь их оставалось семеро. Семь профессиональных, хорошо вооруженных бойцов и маг. Но их уверенность была подорвана. Они потеряли троих, даже не увидев врага. Теперь они знали — в лесу что-то есть. Что-то опасное. Что-то, что выбивает их бесшумно и эффективно.
Я наблюдал. Прошло минут пятнадцать. Никто не возвращался. В лагере воцарилась неестественная тишина. Они перестали говорить. Все были на ногах. Оружие — в руках. Маг отложил свое устройство и встал рядом с вожаком. Он что-то говорил ему тихо, быстро, его пальцы нервно теребили какой-то амулет на шее.
Вожак слушал, его лицо было каменным. Потом он резко кивнул и что-то крикнул своим людям. Те мгновенно сгруппировались, образовав контролируемый периметр вокруг поляны, спинами друг к другу, стволы наружу. Они больше не были охотниками. Они стали загнанным зверем, готовящимся к круговой обороне.
Их глаза, полные напряжения и страха, впивались в окружающий лес, пытаясь разглядеть в нем угрозу.
Они смотрели прямо на меня и не видели ничего.
Уголок моего рта дрогнул в подобии холодной улыбки.
Охота продолжалась. Теперь инициатива была полностью в моих руках. Я мог ждать. Я мог исчезнуть, оставив их гнить в их страхе. Или я мог нанести следующий удар. Более громкий. Более жестокий.
Я выбрал ожидание. Пусть ночь и неизвестность сделают за меня часть работы. Пусть их нервы сдают первыми.
Я был терпелив. У меня было все время в мире. А у них его с каждым ударом сердца оставалось все меньше и меньше.
Я стал лесом. Моё дыхание совпадало с шелестом листвы на ветру. Сердцебиение — с мерным током соков в древних стволах. Каждая пора моей кожи читала малейшие вибрации воздуха, каждая клетка впитывала запахи — страх, пот, металл, озон от готовой сорваться магии. Я не был в лесу. Я сам был этим лесом. И лес смотрел моими глазами на непрошеных гостей.
Я видел, как трещит их дисциплина. Видел, как пальцы, привыкшие к холодному прикладу, начинали непроизвольно подрагивать. Как взгляды, прежде уверенные и жесткие, теперь лихорадочно метались по опушке, выискивая невидимого врага. Слышал их дыхание — уже не ровное и глубокое, а короткое, прерывистое, хриплое. Дыхание загнанного в угол зверя, который чует хищника, но не видит его.
Страх неизвестности — он всегда был острее страха смерти. Смерть ты можешь увидеть, в нее можно стрелять. А вот пустота, молчание, с которым бесследно исчезают твои люди… Оно разъедает душу.
— Кто тут⁈ — внезапно заорал один из них, самый молодой, с трясущимися руками. Он говорил на ломаном, уродливом русском, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Выходи, тварь! Покажись!
Его крик прозвучал громко, неприлично громко, и тут же утонул в давящей тишине леса. Его товарищи даже не обернулись на него. Они тоже были напряжены.
И тогда я решил добавить немного… давления.
Я не шевельнул губами. Звук родился глубоко внутри, в самом сердце моей воли, и я выпустил его наружу не ртом, а всем своим существом, вплетая в него крошечную, почти невесомую крупицу эфира — каплю магии, что делала голос не моим, а голосом самой ночи, самого леса.