Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 52)
– Ну чего, он там хоть живой?
Борец замер. Пожал плечами – будто громадные пустынные барханы перекатились. Прогудел:
– Н-не знаю…
– Ладно, в отделении разберёмся. Грузи его в уазик.
Тумур наконец-то закончил с наручниками. Поднялся, взял тело Тэрбиша под мышку, понёс к машине. Второй рукой распахнул заднюю дверцу, начал пристраивать на сиденье туловище с болтающейся головой в бурых потёках.
А потом всё внезапно закрутилось. Тэрбиш очнулся, боднул бритой головой и вцепился зубами в щёку гиганта, оторвал приличный лоскут кожи. Тумур завыл, отшатнулся от машины, прижимая к лицу огромные ладони. Водитель скатился с сиденья. Движения его были невероятно быстрыми, нечеловеческими – будто змея скользила, утекая стремительным ручейком.
Доржи уже стоял в трёх шагах, наводя выхваченный пистолет, – Тэрбиш, несмотря на скованные за спиной руки, ловко перетёк под машину. Пуля ударила в пустоту, подняв фонтанчик мелких камешков. Доржи упал на колени, высматривая врага под уазиком, – тот уже выкатился с обратной стороны, причём без наручников. Снова выстрел, и снова – мимо.
Басан глядел на это действие завороженно, будто во сне, только жмурясь от выстрелов.
– Ба-бах! Ба-бах!
Тэрбиш не останавливался ни на миг: крутился, приседал, падал и вскакивал, и всё это одновременно, не издавая звуков. Тумур продолжал выть, пряча огромное лицо в ладонях – то ли от боли, то ли от ужаса. Доржи, пыхтя от напряжения, ловил на мушку размытый силуэт.
– Ба-бах!
Тэрбиш вновь присел, распахнул заднюю дверцу, ввинтился внутрь уазика. Обратно выскочил уже с автоматом – одним из тех, что они с Басаном спрятали в багажнике. Автоматный ремень неожиданно зацепился за внутреннюю ручку дверцы – это задержало Тэрбиша на мгновение и всё решило.
– Ба-бах!
Пуля попала в лицо, выломала кусок затылка, выплеснула наружу розовый фонтан и унеслась в степь.
Звякнул железом выпущенный мёртвой рукой автомат. Глухо упало тело.
Доржи присел на корточки, утирая вспотевший лоб. Сказал:
– Вот ведь скотина, а? Возьмешь такого живым, пожалуй. Эй, Тумур, хватит выть!
Гигант отлепил от лица окровавленные руки. Посмотрел на ладони, закатил свинцовые глазки и начал валиться набок. Грохнулся с таким звуком, будто рухнуло столетнее дерево. Затих.
– Так-то лучше, а то голова уже гудит от воя, – удовлетворённо сказал Доржи. Вздохнул: – Эх, Тумур, не падал бы ты в обморок от вида крови – цены бы тебе не было.
Когда колонна добралась до урочища Оол, солнце уже начало сползать вниз, к западу. За три часа дороги через пустыню не встретили ни машины, ни человека – места здесь были самые первобытные. Водители установили палатку, запалили костёр из привезённых с собой дров, принялись стряпать. Пока ждали горячего, Морозов вытащил первую бутылку монгольской фабричной водки (начальник гарнизонного военторга подсуетился, помог с угощением столичных «шишек»). Выпили, разговорились.
Полковники оказались вполне компанейскими ребятами. Сразу потребовали перейти на имена и забыть временно о воинских званиях. Лысоватого звали Валерием Павловичем, в этой паре он был явно ведущим и слегка подтрунивал над маленьким тёмно-русым Денисом Владимировичем.
Разговор сам собой перешёл на последние события в Союзе – «табачные» бунты в Забайкалье, где отечественное и болгарское курево исчезло с прилавков, а суровые местные мужики вынуждены были давиться северокорейскими суррогатными сигаретами, называемыми в народе «носками Ким Ир Сена». Бурно обсуждали последние статьи в «Огоньке», обстановку на Кавказе и в Прибалтике. Москвичи высказывались на удивление смело, критикуя самую высокую власть. Может, и вправду были такими современными и демократичными. Но Марату почему-то казалось, что они специально провоцируют на откровенность, прощупывают собеседников.
Принесенные Шухратом шашлыки в палатке встретили восторженным рёвом, открыли очередную бутылочку «под горячее». Атмосфера за самодельным столом (доски, положенные на ящики и застелённые плащ-палаткой) стала совсем уже дружеской и благожелательной. Только мрачный Воробей то и дело выскакивал из палатки, высматривая какую-то монгольскую машину: в урочище была назначена точка рандеву, приближалась ночь, а туземцев всё не было.
Наконец, Роман Сергеевич не выдержал, прикрикнул на Лёху:
– Хватит туда-сюда сновать, словно болт сам знаешь где. Голова от тебя уже кругом.
– Так это, темно совсем. Вдруг они нас не найдут? – проговорил расстроенный Воробей.
– Ну и что? Да хоть вообще не приедут – и чего случится? – поинтересовался Морозов.
Воробей поёжился, как будто замёрз. Хотя в палатке было даже жарко от раскалённой буржуйки. Пробурчал:
– Ну, они же местные. С ними не заблудимся в пустыне, да и на джейранов быстрее выведут, наверное.
– Ну а ты кто, хрен с бугра? – пророкотал раскрасневшийся Морозов. – Или всё-таки советский офицер? Карта у тебя есть, не потеряешься. Если монголы до рассвета не появятся – их проблемы. Одни охотиться поедем. Ты же опытный вроде. Чай, не в первый раз егерем. Или чего боишься?
– Ничего я не боюсь, – пробормотал Воробей, – сам всё сделаю. Деваться мне некуда.
– Вот и молодец! – похвалил Морозов. – Держи стакан.
Лёха присел с краю и стал слушать, как слегка захмелевший Викулов спорит с москвичами:
– Это как же так, все разом прозрели, что ли? Не понимаю я людей. При Сталине миллионы по лагерям гнили, в расстрельных ямах кости навалены кубометрами. И при этом песни о нём пели, вполне искренне. Мой отец недавно свой дневник нашёл в бумагах, который ещё школьником писал. А там стихи. Я пару строк запомнил:
– Обычные стихи восторженного мальчишки, по тем временам чего же такого? – проговорил Валерий Павлович.
– Ага. Восторженного и благодарного, – кивнул головой Серёга. – Папа их в Казахстане писал. Его с моей бабушкой сослали после того, как деда, героя войны, расстреляли в сорок девятом. Они опять, как в блокаду, голодали в ссылке, картофельные очистки жрали. Вот что это? Мазохизм? Всеобщий психоз? Или на самом деле генетически в нации заложена тяга к рабству? Обязательно надо, чтобы вождь был, отец-кормилец. Который потом оказывается людоедом, тварью, а то просто недоумком. Странный у нас народ.
– Н-н-не надо о нашем народе пренебр-бр…бежительно, один такой в мире, – заплетаясь, заметил Денис Владимирович. – Наивный, как ребёнок. Такой, умственно отсталый переросток. Всему верит, что в газете прочитает или в телевизоре увидит. Управлять таким – одно удовольствие.
– Зря вы так, – не выдержал Марат, – умных людей хватает. Просто кто-то боится своё мнение поперек линии партии говорить. А кто-то руки опускает, не верит в изменения.
– Согласен, Денис Владимирович пургу несёт, – лысоватый полковник поднялся, отечески положил руки на узкие плечи бессмысленно улыбающегося товарища. – И вообще, ему спатиньки пора. Сергей, проводите его до кунга.
Викулов увёл карлика из палатки. Морозов заметил:
– Нам тоже лучше не засиживаться. Вставать рано. И много пить вредно, руки на охоте будут дрожать.
– Это правильно, – согласился Валерий Павлович, – давайте закругляться. Тагиров, пойдём, покурим.
Вышли наружу. Водители возились у костра, в кунге хихикал укладывающийся спать маленький полковник. Отошли подальше от лагеря, поднялись на бархан. Тагиров достал сигареты, молча протянул Валерию Павловичу.
– Не курю. Просто поговорить с тобой надо, – отказался полковник, – с глазу на глаз. Эх, какие тут звёзды громадные! Никак не привыкну.
Тагиров озадаченно молчал. О чём у них может быть разговор?
– На Дениса Владимировича не обижайся. Он слегка опьянел. Есть вещи, которые только среди своих принято обсуждать.
Полковник говорил доверительно, словно со старым товарищем. Болтали обо всём подряд: о военном училище и гарнизонных делах, о маме в Ленинграде и курсовой работе Марата про военную политику Парижской коммуны… Марат с удивлением понял, что полковник тщательно изучал его личное дело. Но это не насторожило – наоборот, Тагиров почувствовал, как против желания проникается расположением к этому человеку.
Валерий Павлович продолжил:
– А какие планы на будущее у тебя, Тагиров? Чем думаешь заниматься дальше?
– Странный вопрос, – усмехнулся лейтенант, – моё будущее вроде бы на двадцать пять лет вперёд расписано. До самой пенсии – служба.
– Служба – она разная бывает, – задумчиво сказал Валерий Павлович, – можно по гарнизонам гнить, язву желудка зарабатывать. А можно в большом городе, на хорошей должности. С пользой для себя и для дела.
«Вербовать будет», – понял Марат. Вот только куда? Полковник помолчал, не дождался комментариев и продолжил:
– Союз меняется, да и весь мир меняется. Холодную войну мы с грохотом проиграли, это уже не секрет. Экономика трещит по всем швам. Скоро от социалистического содружества одни рожки да ножки останутся, придётся убирать армию из Германии, Чехии, Польши и Венгрии. Афганистан покинули и из Монголии будем войска выводить, решение уже принято. Сейчас главное – сделать это достойно, не теряя лица. Чтобы все в мире подумали, будто это наша собственная инициатива, а не бегство под китайским давлением. Тут Союз бы сохранить, не до жиру.