Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 47)

– Что, кампан, сдох агрегат? Помочь?

Туземец замотал головой: сам, мол, справлюсь.

Дима пожелал удачи, пошёл дальше. Отправил бойцов греться на КПП, сам остановился, закурил. Видел раньше где-то этого аборигена? Или показалось? А, все они на одно лицо. У этого харя к тому же машинным маслом перемазанная, шапка на глаза надвинута. Быкадоров раздавил окурок, отправился вслед за патрульными.

Монгол залез в кабину, вытащил из-за пазухи халата плоскую коробочку, прижал к щеке. Вроде бы не очень холодная. Не хватало ещё, чтобы на морозе пульт радиовзрывателя отказал в решающий момент.

Откинулся на сиденье, замер. Чего-чего, а ждать он умел. В школе «Волшебного меча Востока» учат всему. Бывало, приходилось часами лежать в болоте, не шелохнувшись, и чувствовать, как раздувшиеся его кровью сытые пиявки по очереди отваливаются от кожи.

Была уже глубокая ночь, когда подъехал напарник. Хмуро сказал:

– Поехали. Космонавт не появился, остался в Улан-Баторе. Русские что-то пронюхали, операция отменяется.

Кивнул. Никаких эмоций не отразилось на узкоглазом лице: эта операция отменяется – значит, будем готовить следующую операцию.

Спецназ умеет ждать.

– Спасибо за чай, Ольга Андреевна. – Галина отодвинула чашку, огляделась. – Хорошо мне у вас, уютно. Дома вообще не могу одна, места себе не нахожу. Всё о Петеньке вспоминаю.

Ольга кашлянула, осторожно сказала:

– Может, тебе надо как-то отвлекаться от тяжелых мыслей, а? Книжку почитать. Кружок вязания у нас в Доме офицеров открылся. Или вообще, в Союз уехать? У тебя вроде в мае контракт истекает, да?

– Ну что вы, куда же я отсюда? Я же на могилку хожу к Петеньке, чуть ли не каждый день. Тут не очень далеко, через степь, за полтора часа управляюсь. Разговариваю с ним. – Галина вымученно улыбнулась. – Я уже продлила контракт, на два года.

Ольга очень удивилась, услышав про могилу, но переспрашивать не стала. Мало ли что несчастной тётке примерещится. Перевела разговор:

– А что в особом отделе?

– Да ничего интересного. Какие-то начальники, из самой Читы. Важные такие, щёки раздувают. Про одно и то же спрашивают по десять раз. Никто подозрительный не приходил? А какие у вас отношения с Тагировым? А он ничего от вас не просил? В генеральский люкс его пускали?

– То есть, – Ольга Андреевна сжала кулачки, стараясь унять дрожь в пальцах, – в основном про лейтенанта спрашивали?

– Ну конечно, – кивнула Галина, – про кого же ещё? Зря, что ли, на гауптвахту его посадили? В магазине Раиса разъяснила: мол, Тагиров этот на самом деле – китайский шпион. Заминировал люкс, хотел монгольского космонавта взорвать. Как его… Трудное такое имя, не выговорить. А потом испугался за последствия, побежал сдаваться. Напился ещё со страху-то.

– Это же чепуха, Галя! Не может этого быть, чтобы Марата считали китайским шпионом. – Ольга Андреевна занервничала, взяла пуховый платок со спинки стула, накинула. – Холодно что-то в кабинете.

– Разве? – удивилась Галина. – По мне, так жарко у вас. А про лейтенанта я вам так скажу, Ольга Андреевна: бог, он всё видит. От него, ирода этого, Тагирова, все несчастья у Петеньки и начались. Дознавателем он, вишь ли! Сопляк ещё, дознавать.

– Не надо людей убивать и красть, тогда и проблем не будет, – зло сказала Ольга Андреевна.

Галина молча поднялась из-за стола. Пошаркала к двери. Оглянулась, осуждающе покачала головой:

– Зря вы так, Ольга Андреевна. Я-то к вам, как к подруге, можно сказать. С чистым сердцем. А вы обидеть норовите.

Хлопнула дверью, ушла.

Ольга зажала лицо в ладони. Адская боль медленно раскаляла затылок, текла к вискам, сверлила.

Потемнело в глазах, поплыли стены. Нащупала стул, села. Слепо шарила в сумочке, искала таблетки.

Приступы случались, но такого сильного не было давно. Очень давно. Может, с самой Туркмении.

Никак не могла вытащить пробку – ногти соскальзывали, ломаясь. Наконец, открыла, перевернула стеклянную трубочку – таблетки высыпались. Издевательски хихикая, раскатились по столешнице, ловко увёртываясь от дрожащих пальцев. Поймала две, слизала с ладони, запила остатками из чашки Галины.

Марат никогда не предаст её, не скажет следователям правды. И его посадят. Надолго. Если вообще не…

Почему все, кто был ей дорог, кого она любила, уходили так быстро? Не дав собой надышаться, отрывались вместе с кусками сросшейся кожи, с треском, с кровью – и исчезали? Растворялись во мгле, и уже не вспомнить ни лиц, ни запаха?

За что?

В офицерской камере гауптвахты было даже уютно. Вместо обычных, складывающихся к стене нар – два топчана. Марата обеспечили матрасом и подушкой, топили тут нормально. В туалет выводили по первой просьбе. С кормёжкой вообще всё образовалось отлично: трижды в день приносили еду из офицерской столовой. Так и растолстеть недолго: обычно приходилось перехватываться сухомяткой, и дай бог, чтобы раз в сутки.

Тагиров наслаждался отдыхом. Впервые за последние полгода не надо было куда-то нестись, спать урывками по три часа, выполнять многочисленные и очень разные прихоти отцов-командиров… Между допросами отсыпался.

Следователи задавали одни и те же вопросы. Казалось, они сами пребывали в растерянности, что делать с лейтенантом-забулдыгой. Проще всего было дать десять суток ареста от командующего армией и пинком отправить служить в Союз, в какую-нибудь дальнюю глушь, под Борзю… Но дело было на контроле самых высоких начальников, контрразведчики получали трендюлей за готовившийся под самым носом громкий теракт, и просто так с Тагировым расплеваться не получалось.

А вот на самом деле интересно: кто же мог подвесить под генеральской кроватью бомбу? Не Галина же, в самом деле. В люкс попасть кто попало не мог. Про посещение монгольской делегации следователи тоже выспрашивали подробно, но тут всё упиралось в пределы их компетенции. На самом деле, кто им разрешит допрашивать граждан страны, где советские войска в гостях? И не просто граждан – начальников, пусть и местного значения. Надо запросы посылать руководству туземцев, в Улан-Батор. Письма туда-обратно долго ходят. А пронести взрывчатку мог каждый из десятка монгольских посетителей – они же с портфелями не расстаются. Это у них – символ власти. Небось и спят с кожаными пузатыми чудовищами.

Марат уже начал дремать, когда его снова вызвали на допрос.

Кабинет был набит под завязку, Марат даже сначала растерялся от обилия незнакомых лиц. Явно намечалось что-то необычное, в сгустившемся воздухе пахло тревогой.

Сидящий во главе стола подполковник с прокурорскими эмблемами (щит, прикрывающий перекрещенные мечи) кивнул головой:

– Садитесь, лейтенант.

Тагиров присел на краешек свободного стула, украдкой огляделся. Пименов и Мулин будто спрятались в углу, всем видом показывая: не они тут решают, есть повыше начальники. Напротив лейтенанта расположились два незнакомых полковника. Вальяжно так развалились, уверенно. По скрытым для непосвящённого деталям – генеральского сукна кителям, шитым золотой нитью, а не металлическим звёздам на погонах, – можно было определить нездешних шишек самого высокого полёта. Один – крупный, костистый, лысоватый. Второй – комичный, миниатюрный, с любопытным, почти детским лицом. Погоны он себе явно ножницами подрезал, чтобы не свешивались с плеч – такого маленького размера фабрики не производят. Видимо, те самые легендарные «москвичи», о которых Тагиров слышал в комендатуре.

Полковники разглядывали лейтенанта в упор. С брезгливым интересом, как энтомолог – особенного таракана перед тем, как проткнуть булавкой и засушить для коллекции.

Тагиров отвёл взгляд, увидел Морозова и Сундукова. Радостно кивнул – всё-таки свои. Однако «свои» никак не отреагировали. Сундуков даже нарочито отвернулся. Блин, намечалось что-то очень нехорошее. Марат сглотнул комок, постарался успокоиться. Подумал: «Будь что будет. Не расстреляют же, в конце концов. Не за что вроде».

– Ну что же, начнём? – подполковник-прокурор будто спрашивал разрешения. А может, и вправду спрашивал – у столичных варягов.

Подполковник взял со стола исписанный листок, глянул. Заговорил:

– Итак, сегодня в двенадцать часов дня меня, как руководителя особой следственной группы, пригласил к себе дежурный врач гарнизонного госпиталя. Одна из пациенток заявила, что хочет дать важные показания по делу о готовившемся теракте в генеральском люксе. По состоянию здоровья свидетельница не могла самостоятельно явиться в прокуратуру.

– Скотина. Девочку мою довёл, – вдруг сказал Сундуков. И всхлипнул. Тагирову стало страшно: плачущий Дундук был совершенно невозможным, нереальным явлением.

Прокурор никак не отреагировал на это. Продолжил тем же равнодушным голосом:

– Свидетельница, Сундукова Ольга Андреевна, показала, что именно она была инициатором встречи с лейтенантом Тагировым, для чего предварительно похитила ключи от генеральского номера…

Марату будто врезали по лбу кувалдой. Он сидел, ошарашенный, а в голове крутилась одна мысль: «Господи, ну зачем? Зачем она рассказала?» И с ужасом понимал зачем. Маленькая, испугалась за него и бросилась спасать – ценой репутации, чести… Храбрый воробушек, затыкающий телом пушечное жерло.

Ухмылялись москвичи. Сопел простуженный Морозов. Дундук сморкался в несвежий платок, моргал красными глазами. Подполковник продолжал вещать скучным голосом, без интонаций. Марат воспринимал его слова как серый бессмысленный поток и лишь вздрогнул при словах «имела место постоянная внебрачная связь». Господи, какие деревянные, казённые слова…