Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 16)
– Виноват, товарищ майор!
– Естественно, виноват. Я сейчас в твою роту молодого пополнения заходил – там бардак неописуемый! Дневальный все команды перепутал, табуретки не выровнены! Кантики на кроватях не отбиты! Сержант этот твой, как его… Дылда. Примачук, да! Ходит по казарме, воротничок расстёгнутый, сапоги с дырками. Чему он молодых научит? Какого хрена у него сапоги рваные, а?
– Так это, товарищ майор… У него же сорок восьмой размер ноги! Не достать новых сапог, таких на складах нет. И потом, он всё равно «дембель», домой уедет не сегодня завтра.
– У тебя на всё оправдание найдётся, я погляжу. Говорливый стал, не успел двух месяцев прослужить. Иди в роту, наводи порядок. Через час приду, проверю. И это. Луку поешь, что ли. А то будешь на бойцов перегаром дышать. Тьфу, срамота! Всё, вали отсюда.
Марат брёл сквозь пургу в свою роту, придерживая шапку, чтобы не сдуло. И завидовал Дерябе и его товарищам: вот мужики, настоящими делами занимаются. А тут «кантики» да «тумбочки»…
– Не замерзли, лейтенант? Пешком, наверное, шли?
Ольга Андреевна поставила чашку с обжигающим чаем перед Маратом. Села напротив, положив на стол тонкие руки. Рыжеватые волосы собраны в простой хвост на аптекарскую резинку, зеленые глазищи чуть-чуть подведены. В уютной вязаной кофте на пуговицах поверх васильковой блузки, и духи чувствуются еле-еле, как тонкая льдистая нотка в запахе осеннего леса солнечным октябрьским днём. Такая домашняя. Такая… Не твоя.
Тагиров покраснел, опустил глаза. Схватил чашку, глотнул горячую, как лава, жидкость, закашлялся.
Ольга Андреевна засмеялась:
– Ну что же вы, лейтенант. Не надо торопиться, никуда ваш чай не убежит.
– Да… Автобус ушел давно, а я опять на службе застрял. Вот, пришлось своим ходом добираться. Я вас сильно задерживаю, наверное? Извините, что опоздал.
– Не переживайте, Друг Народа. Полчаса у меня есть, давайте поглядим программу концерта на седьмое ноября.
Ольга Андреевна взяла пачку отпечатанных на машинке листов, обошла вокруг стола. Присела рядом:
– Торжественная часть как обычно: внос знамени, гимн, доклад командира дивизии… Примерно на полчаса. – Ольга зашелестела листками. – Ага, вот. Вы начинаете, открываете концерт, потом хор поёт «И Ленин такой молодой…» И дальше…
Женщина продолжала что-то говорить, а Тагиров кивал головой невпопад, чувствуя её совсем рядом, и горячее бедро касалось ноги, и запах туманил разум и звал куда-то…
– Вы меня совсем не слушаете, лейтенант. – Ольга Андреевна поднялась из-за стола, подошла к шкафу, сердито стуча каблучками. – Где-то тут был прошлогодний сценарий, там удачный переход между номерами, можно использовать…
Марат очнулся. Торопясь, начал оправдываться:
– Простите, и вправду задумался, день тяжелый был.
Ольга продолжала рыться в шкафу, не ответив. Не нашла нужного на верхней полке, изогнулась, ища ниже. Серая юбка обтянула тугую попку. Тагиров покраснел и отвёл взгляд. Господи, за что же такие мучения!
– Вот, нашла. – Ольга вернулась за стол, села напротив, скрипнув стулом. Наклонилась над мятыми листками, расправила розовым ноготком закручивающийся уголок. – И здесь стихи бы хорошо.
Верхняя пуговичка блузки нечаянно расстегнулась. Тагиров, не дыша, смотрел, как золотая тонкая цепочка сбегает в тайное ущелье между двумя восхитительными возвышенностями, прячась под белую пограничную полосу бюстгальтера.
Взгляд лейтенанта сейчас, наверное, мог прожечь толстый лист брони не хуже кумулятивного заряда. Ольга Андреевна подняла насмешливые глаза, застегнула пуговичку-кокетку. Тихо рассмеялась.
– Не отвлекайтесь, Марат. Стихи подобрали?
– Ну… Я думаю, Багрицкого, «Смерть пионерки». Это где:
Ольга Андреевна неожиданно рассердилась, прикусила нижнюю губку.
– Дальше не надо про «молодость», я всё прекрасно помню… Есть ещё варианты? Мне казалось, что вы знаете много стихов, так что прошу меня не разочаровывать. Хотелось бы чего-нибудь неизбитого.
Марат растерялся, не понимая причину резкой перемены настроения. Ответил не сразу:
– Есть ещё «Баллада о бессмертии» Роберта Рождественского. Я читал на концертах, сильная вещь, по-моему.
– Баллада. Бессмертие. – Ольга Андреевна будто пробовала эти слова на вкус. У неё явно испортилось настроение, только сейчас она выглядела не сердитой, а грустной. И усталой. – Хорошие слова по отдельности, а вместе какой-то безнадежностью отдаёт. Я знаю у Роберта «Балладу о зенитчицах», еще «О красках». Напомните, о чём там?
– Там комиссара расстреливают, и он перед смертью поёт «Интернационал». Хотите, прочту сейчас?
– Нет, не хочу сейчас Рождественского. Настроение не то. «Баллада» так «Баллада», включаем в программу. Лучше что-нибудь из Блока мне прочтите, хорошо?
Марат провёл ладонью по невысохшим до сих пор кудрям (метель так и не кончилась, и он здорово промок, пока добирался до Дома офицеров). Прочистил горло.
Ольга Андреевна слушала, спрятав лицо в ладони. Скупые петербургские строчки под аккомпанемент монгольской вьюги.
Тагиров давно закончил, но Ольга Андреевна так и сидела, не шевелясь. Белые хлопья летели на свет, с разбегу мягко прилипали к окну и, сползая по стеклу, равнодушно глядели в маленький захламленный кабинет, на глупого растерянного мальчишку и плачущую женщину.
На следующий день ветер стих. Степь, покрытая сверкающим снежным ковром, стреляла в глаза ярчайшими солнечными зайчиками. И вообще выглядела празднично, будто тоже готовилась к годовщине Октябрьской революции.
В Доме офицеров прошло несколько репетиций концерта к седьмому ноября. Ольга Андреевна вела себя на них подчеркнуто официально и ни разу не назвала Марата «мой лейтенант». Словно стеснялась своих слёз тем вьюжным вечером и всячески подчёркивала, что ничего особенного не произошло.
А может, как раз обижалась на то, что ничего особенного не произошло.
Тагиров злился на себя, на внезапно нападающее в её присутствии смущённое бессилие. Чувствовал, что должен действовать решительно, – и понимал, что любые его поступки приведут прямиком в жуткую пропасть, откуда не будет обратной дороги, а только обоюдная гибель.
Страшная гибель. Или желанная?
Марат помотал головой, отгоняя дурацкие мысли. Поправил парадный офицерский ремень, глянул в зеркало. Вроде всё хорошо: безупречный, шитый на училищный выпуск китель бирюзового цвета, подчёркивающий стройную фигуру; сияющие хромовые сапоги. Красавчик, ёлки-палки! Все девки будут наши, и на фиг не сдалась эта капризная и непредсказуемая Ольга Андреевна.
Пригладил непокорную курчавую шевелюру и побежал за кулисы – скоро предстояло открывать концерт.
– Отлично выглядите, товарищ лейтенант.
Марат подглядывал в щёлку занавеса, как начальник политотдела мотострелковой дивизии заканчивает торжественный доклад. Вздрогнул, обернулся. И замер от восхищения.
На Ольге было длинное, в пол, облегающее зелёное платье с искрой. Высоко уложенные волнистые (от слова «волновать») волосы открывали безупречные маленькие ушки, украшенные длинными серёжками с какими-то очень красивыми большими камнями зелёного цвета.
Ольга Андреевна кокетливо изогнула стан, положив обнажённую руку на талию.
– Как я вам? – и легко обернулась вокруг оси на высоченных каблуках, продемонстрировав открытую спину. – Специально платье по цвету подобрала, чтобы гармонировать с вашей бирюзой.
– Это отпад! – восхищённый Тагиров не мог подобрать слов, речь вдруг стала косноязычной. – Просто обалденно!
Ольга Андреевна вздохнула.
– Эх, не те офицеры пошли! Вы бы ещё сказали «зыко», фу. Не то что во времена незабвенного Михаила Юрьевича Лермонтова. «Отпад», – передразнила, смешно морща носик. – И это вместо «Обворожительно! Божественно! Само совершенство!»
Марат растерянно хлопал глазами. Промямлил:
– Ну да, конечно. Я так и хотел сказать…
Зал разразился громкими аплодисментами, искренне радуясь окончанию занудного доклада.
– Ладно, у вас ещё будет возможность исправиться и проявить воображение, МОЙ лейтенант. Пошли, публика вожделеет нашего выхода. – И подтолкнула Марата на сцену, в свет софитов.