Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 11)
Пименов хохотнул:
– А, понятно. Тогда не настаиваю. Ну ничего, и через это надо пройти, привыкнешь. Давай, лейтенант, до встречи, – и зазвенел ключами, закрывая сейф.
Тагиров вышел на улицу, потопал по раскалённому асфальту в сторону своего дома. Хотелось помыться, уже в третий раз за сутки. Хоть немного притупить запах гнили.
Марат так и не решился поделиться с прокурором своими размышлениями, что с самоубийством Ханина не всё чисто. Служить сержанту оставалось месяц-полтора, а там – домой. Неужели не мог потерпеть совсем немного и уже на месте разобраться с неверной девчонкой, расставить точки над «i»? И что-то не так было с посмертной запиской.
А с другой стороны, Тагирову больше всех надо, что ли? Пименов – стреляный воробей, лучше знает жизнь. Может, у него этих самоубийц – по пучку в месяц, и все с прибабахом. Другие-то и не вешаются, верно?
Но мрачные мысли не отпускали, и особенно изводило чувство, что Тагиров чего-то не понял, не увидел явного. Совесть ныла, как больной зуб. Задумавшись, толкнул дверь хозяйственного магазина – надо было пополнить запас мыла, изведённый после яростного мытья. Прищурился, зайдя в прохладный полумрак после затопленной солнцем улицы.
И сразу услышал ЕЁ смех. Ольга Андреевна стояла у прилавка и болтала с продавщицей. На ней было легкомысленное летнее платье, открывавшее покрытые нежным загаром плечи, и какие-то несерьёзные шлёпанцы на стройных ножках, больше подходящие восьмикласснице на курорте, а не супруге грозного полковника Сундукова в своём гарнизоне.
Продавщица заметила Тагирова, спросила:
– Вам чего, молодой человек?
Ольга Андреевна оглянулась, радостно всплеснула голыми тонкими руками:
– Ой, это же мой лейтенант! Вот, Раечка, рекомендую – весьма незаурядный юноша, и приятный во всех отношениях.
Раечка двусмысленно хохотнула:
– Так уж и во всех? Уверены, Ольга Андреевна?
Теперь они смеялись вдвоём, а Марат тупо молчал, краснея. Забыв, зачем он припёрся в этот магазин, и чувствуя себя очень неловко.
– Ну вот, вогнали мальчика в краску, ай-яй-яй! – продолжая смеяться, Ольга подхватила Тагирова под руку. – Мы пошли, Раечка. Вы же меня проводите, лейтенант? Возьмите эту сумку.
Марат шёл по улице, кивая на её щебетание, и страшно боялся не подстроиться под лёгкий шаг; деревянно ставил ноги, стараясь не сбиться с ритма. Он шагал под руку с самой красивой женщиной гарнизона, а может быть, планеты Земля, и это видели все вокруг. И, наверное, смеялись над ним: что там себе вообразил этот сопляк? Ничего особенного не происходит, жена начальника попросила проводить, донести авоськи, подумаешь.
– Вот мы и пришли, мой лейтенант. Спасибо. Вы опять в каких-то своих мыслях и меня совсем не слушали.
Женщина лукаво улыбнулась.
– Ну что же вы? Возвращайте мне пакет, он не ваш.
Марат покраснел, неловко подал сумку, чуть не уронив. Решился и спросил:
– Да у нас чрезвычайное происшествие, сержант жизнь покончил самоубийством. Девушка ему вроде бы изменила, а он не стал ждать встречи, всего месяц надо было потерпеть… Как вы думаете, это естественный поступок? Мне важно ваше мнение, я хочу разобраться.
Ольга Андреевна перестала улыбаться. Посмотрела на Тагирова как-то странно: грустно и, кажется, оценивающе.
– Глупый вопрос, лейтенант. От вас такого не ожидала. Любовь иногда не то что месяц не может подождать, для неё и минута – невыносимый срок. Если она, конечно, настоящая. Вот у вас в жизни была такая настоящая любовь, лейтенант? Чтобы навсегда и немедленно? А потом хоть гибель, хоть тюрьма, хоть позор – всё одно? А, лейтенант? Ну, чего же вы молчите?
Марат чувствовал, что сейчас он должен сделать или хотя бы сказать что-то безумное. Но вместо этого промямлил:
– У меня, конечно. А как же? Была, да. Любовь. Даже не один раз.
Ольга Андреевна вздохнула.
– И зачем вы врёте, лейтенант? Вам не идёт.
Развернулась и пошла. В развевающемся белом платьице, которое своей полупрозрачностью ничего не скрывало.
Марат ещё в августе переехал из гостиницы в «весёлую квартирку» – коммуналку для холостяков. Состав жильцов часто менялся, ремонт никто не делал, но всё равно там было лучше, чем в общежитии. Тагирову повезло, ему досталась крошечная, в восемь квадратных метров, зато своя комнатка. И даже с мебелью: от предшественника остались солдатская железная койка, привычная ещё с военного училища, вполне приличный шкаф и полуживой стул. В комнате побольше жили два лейтенанта из бронетанкового ремонтного батальона, уже второй месяц торчавшие в командировке в далёком городе Чойболсане. А самая большая, где стояли диван и двухъярусная кровать, вообще пока пустовала: сосед, лохматый ракетчик, уехал на стрельбы в Капустин Яр, в Союз. Так что Марат неожиданно оказался единоличным жильцом хоть и ободранных, но просторных «апартаментов».
Тагиров долго тёр себя мочалкой, использовав последний кусочек мыла. Постоял под скудным, еле тёплым душем. Прошёл в свою комнату, достал из планшета машинописные копии бумаг, переданных прокурору. Перечитал опись личных вещей сержанта Ханина, хотя и так помнил её наизусть – список был недлинным.
Начатый «дембельский альбом». Каждый отслуживший в армии имеет такой – мутные любительские фотографии с однополчанами (чаще всего – с сержантом Примачуком, старшиной роты молодого пополнения), какие-то дурацкие стихи, вырезки из армейских газет. Из чего напрашивался вывод: Ханин ещё несколько дней назад не собирался вешаться, а, наоборот, предвкушал окончание службы и счастливую жизнь на гражданке. Чтобы там устроиться на работу, жениться, нарожать детишек. И раз в году, на 23 февраля, доставать этот альбом, показывать соседу или подросшему сынишке. Снова вспоминать службу, рассказывать затёртые байки… «Кто не был – тот будет, кто был – не забудет 730 дней без родных, без друзей».
Автоматный патрон. Многие солдаты после стрельб такие припрятывали, чтобы потом просверлить дырку в пуле и повесить на шею. Этакий брутальный сувенир из армии, «последний патрон». Мода на них пошла из Афгана и быстро распространилась на остальные войска. Ничего особенного.
Мятый листок с сигаретную пачку. На одной стороне – отпечатанная в типографии «опись боеприпасов. Гранатный ящик № (пропуск заполнен от руки, номер 988), гранаты РГД-5, количество штук – 12». Видимо, валялся листок на складе, Ханин его подобрал и использовал в качестве бумаги для письма: на обратной стороне карандашом торопливо были набросаны строчки:
Тьфу, чушь какая. Интересно, кто автор: сам сержант или кто-то из его товарищей? Впрочем, без разницы. Мальчишки стараются, пишут дурацкие стихи. Потом шлют своим прыщавым Дульсинеям или переписывают в те же «дембельские альбомы».
Каптёр роты передал Марату вещи сержанта, хранившиеся в кладовой: новенький чемодан искусственной кожи, хороший спортивный костюм и кроссовки, какие-то монгольские сувениры. «Дембельское приданое».
И чего? Ничего особенного, и никаких оснований идти к прокурору и просить не торопиться закрывать дело.
Тагиров выругался вслух. Подумал: «Мне что, больше всех надо? Дурью маюсь, будто заняться мне нечем». Пошел в ванную, чтобы отнести мокрое полотенце, толкнул дверь и замер на пороге: в нос ударил резкий запах спиртного. Щёлкнул выключателем, огляделся.
На потолке расплывалось бурое пятно, вниз срывались жирные тёмные капли, и их становилось всё больше. Марат поймал одну в ладонь. Понюхал, лизнул; сплюнул, скривившись. Блин, это не галлюцинация: привкус спирта чувствовался вполне явственно. Что бы это могло быть? Сосед сверху, прапорщик Вязьмин, изволит ванную с шампанским принимать, шалун?
Лейтенант, чертыхаясь, оделся и пошёл разбираться.
Дверь открыл расхристанный Петя. Покачнулся, молча пропустил Марата в квартиру. Прилип к косяку, не в силах оторваться – от него здорово разило «чамбуром». Тагиров распахнул дверь в ванную и остолбенел.
Грязнущий пол был заставлен огромными жестяными банками из-под томатной пасты, опустошенными и ещё нетронутыми. Ванна наполовину заполнена какой-то пузырящейся гадостью, стиральная машина надрывно гудела центрифугой. А воздух насыщен алкогольными испарениями так, что его можно было разливать по стаканам.
Марат, матерясь, выскочил в коридор, прошёл на кухню. Там на газовой плите гудел огромный самогонный аппарат, из медного змеевика капала в кастрюлю мутная жидкость. На столе и под столом стояли десятки разнокалиберных бутылок – уже наполненных и прикрытых крышками из синей бумаги, перевязанной черной ниткой, и пустых, ждущих своей очереди.
Процесс производства был в самом разгаре.
Тагиров выключил газ, вернулся. Схватил Вязьмина за плечи, начал трясти. Прапорщик глупо хихикал, голова моталась из стороны в сторону. Видимо, знатно надегустировался, контролируя качество продукта.
– Это что за хрень тут у тебя, Петя? – орал лейтенант. – Почему у меня с потолка льётся какое-то дерьмо?
– Ну чё ты, чё ты? Нечаянно я. Ик. Ведро браги на пол пролил, когда в цетри… центри… Ик. В машинку заливал! Пы-ы-ыскользнулся.
– Зачем в стиральную машину брагу заливать?! Отстирываешь, что ли? Совсем чокнулся, белочка к тебе пришла?
– Не скажи-и-и, – Вязьмин заговорщически подмигнул. – Хитрость такая – бражку в центер…фуге. Гонять. Ик. Быстро доходит. За три часа!