Тимур Кошкаров – Путь доблестного воина Ахалвина III. Рука Судьбы. (страница 3)

Аттила, восседая на низкорослом, но выносливом степном скакуне, наблюдал за крепостью с пригорка. Его прищуренные, словно у хищной птицы, глаза выхватывали каждую деталь укреплений, каждый изъян в обороне. Он, кочевник, рождённый в седле, давно научился брать вот такие каменные гнёзда. Нынешний поход был не просто набегом – то был удар молота по самому основанию Западной Империи.

Первые часы осады прошли не в яростных атаках, а в методичном, давящем психологическом удушье. Тысячи гуннских всадников начали неторопливо объезжать крепость по широкому кругу, протаптывая в снегу зловещее кольцо. Остготы и аланы из его войска, владеющие латынью и греческим, выкрикивали угрозы и обещания. Голоса их проносились над стенами вместе с ледяным ветром:

– Отворяйте ворота, и милость Великого Аттилы будет безгранична!

– Упрямство же ваше обратится в прах и пепел!

На стенах легионеры сжимали древка пилумов, но в их глазах, устремлённых на бесконечную орду, читался не только долг, но и животный страх. Зима лишила их привычных преимуществ: запасы провианта были скудны, а замёрзшие лишь частично рвы из защитников превратились в коварную ловушку.

К полудню, не дождавшись капитуляции, Аттила дал знак. Сотни остготов, под прикрытием лучников, вооружённые тяжёлыми топорами и щитами, двинулись к первому рву. Их задачей было укрепить ледяную корку настилами, дабы открыть путь основным силам. Они скользили по льду, пригибаясь под градом камней и стрел, что сыпались со стен. Несколько воинов, поскользнувшись, с криком исчезали в ледяной пучине, но остальные, не обращая внимания на потери, продолжали своё дело с хладнокровной методичностью.

Центурион Валерий, человек бывалый, отдал приказ лить на атакующих кипящую смолу. Жидкий огонь шипел на снегу, вспыхивал яркими пятнами, но мороз тут же гасил пламя. Тогда римляне начали метать глиняные горшки с маслом, которые, разбиваясь, превращали лёд в смертельную кашу. Но и это лишь ненадолго замедлило натиск.

Аттила наблюдал за схваткой бесстрастно, словно играя в шахматы. Пока его передовые отряды тестировали оборону, основная армия в пяти километрах от крепости занималась другим делом. В прибрежных лесах гремели топоры: гунны, эти прирождённые кочевники, под руководством захваченных когда-то римских инженеров или переняв опыт у покорённых народов, сооружали сотни штурмовых лестниц и два огромных тарана, обитых железом.

С наступлением ночи мороз усилился. На стенах Новае зажгли факелы, их трепещущий свет выхватывал из мрака уставшие, напряжённые лица легионеров. Внутри крепости царила тревожная тишина, прерываемая лишь стонами раненых и скрипом телег, на которых подвозили к стенам последние запасы камней и дротиков. Солдаты экономили еду, понимая, что помощи ждать неоткуда.

В это время в шатре Аттилы, освещённом жирными свечами, собрались его вассальные короли и вожди: остгот Ардарих, алан Гезимунд и другие. Аттила сидел на простом походном стуле, но его власть царила безраздельно.

– Завтра на рассвете Новае падёт, – его тихий, хриплый голос не терпел возражений. – Мы ударим не в лоб, а в три точки сразу. Пока одни будут заполнять рвы хворостом и землёй, другие пойдут на стены, а третьи пробьют ворота. Они не выдержат. Зима – их главный враг. Лёд сковал их источники, а снег отрезал от поставок.

Рассвет 15 января взорвался рогом и грохотом тысяч голосов. Армия гуннов, разделённая на три крыла, ринулась в атаку. Остготы, прикрываясь щитами, сомкнутыми в «черепаху», принялись закидывать первый ров вязанками хвороста и мешками с землёй. Другой отряд, с лестницами, устремился ко второму рву. Третий, с громадным тараном на катках, двинулся к воротам.

Стены Новае превратились в ад. Римляне обрушили на штурмующих всё, что было у них под рукой: камни, свинцовые ядра, дротики. Лили кипяток и смолу. Центурион Валерий, не смыкавший глаз, метался вдоль парапета, подбадривая солдат, организуя оборону. Но против каждого его легионера шли сотни врагов.

Несмотря на чудовищные потери, первый ров был быстро заполнен. Затем подошла очередь второго. Лёд ломался под ногами, увлекая в ледяную воду десятки воинов, но их место тут же занимали новые. И в этот момент к воротам, под прикрытием тучи зажигательных стрел, заставлявших римлян прятаться, подкатили таран.

Раздался первый удар – глухой, словно удар гигантского сердца. Дубовые створки ворот содрогнулись. Второй удар – и послышался треск ломающегося дерева. Третий – и железные оковки начали гнуться.

К полудню, когда солнце, скрытое дымом, висело блеклым пятном в небе, гунны взобрались на стены. Лестницы, несмотря на яростное сопротивление защитников, были приставлены, и наверху завязалась отчаянная рукопашная схватка. Измученные бессонницей и непрерывным боем римляне начали сдавать под неумолимым напором.

Именно в этот момент Аттила, до сих пор наблюдавший с холма, сделал едва заметный знак рукой. С тыла, со стороны реки, откуда их меньше всего ждали, на крепость обрушился свежий, до этого скрытый резерв гуннов.

Это стало последней каплей. Римский строй дрогнул. Ворота с грохотом рухнули внутрь, и в пролом хлынула лавина варваров. Центурион Валерий, собрав вокруг себя горстку оставшихся в живых ветеранов, попытался дать последний бой на главной площади крепости, но был сражён стрелой, пробившей горло.

К закату всё было кончено. Новае пала. Гунны принялись за методичный грабёж, вынося оружие, зерно, вино и ценности из храмов. Но Аттила, не теряя времени, приказал:

– Сжечь дотла! Пусть дым от этой крепости будет виден в самом Риме!

Деревянные постройки внутри стен вспыхнули, как факелы. Пламя, раздуваемое ветром, пожирало казармы, склады, конюшни. Каменные стены, столетиями стоявшие неприступно, чернели и рушились от жара. Рвы были завалены трупами и обломками.

Аттила стоял на холме и смотрел на гибель ещё одного бастиона Рима. В его маленьких, колючих глазах не было ни триумфа, ни жалости. Лишь холодная, безразличная решимость. Для него это был всего лишь шаг на долгом пути.

К утру от Новае осталось лишь чёрное, дымящееся пятно на белом снегу – обугленные камни, искореженный металл и безмолвные мертвецы. Молчаливый памятник мощи того, кого скоро будут называть Бичом Божьим.

Глава 4

Ледяной ветер завывал над пепелищем римской крепости Новае, унося в степь горький запах гари, крови и распада. Там, где ещё несколько дней назад возвышались неприступные стены, теперь чернели обугленные балки, груды камня и покорёженные железные полосы от ворот. В десяти стадиях к востоку раскинулся походный лагерь Аттилы – бескрайнее море войлочных юрт, табунов лошадей и костров, над которым висела зловещая дымка из пара, дыма и ледяной пыли. В центре этого стального муравейника, на холме, где ещё стояла обугленная колонна римского храма Марса, высился шатёр повелителя гуннов – громадное сооружение из белого войлока, украшенное золотой вышивкой в виде волков и драконов. У входа, невзирая на пронизывающий холод, стояли двенадцать гвардейцев-телохранителей с алебардами; их неподвижные фигуры и пустые глаза были страшнее любой стены.

К полудню, когда бледное зимнее солнце нехотя поднялось над горизонтом, к лагерю приблизилась небольшая группа всадников. Их кони, покрытые инеем, тяжело дышали, выпуская клубы пара. Всадники были облачены в потрёпанные плащи из волчьих шкур, а под ними – в кольчуги, потемневшие от крови и ржавчины. Во главе ехал молодой человек с горящими глазами и свежим шрамом над левой бровью, в чьей осанке читалась не покорность, а гордая, отчаянная решимость. То был Хлодомар, старший сын покойного короля рипуарских франков Клодиона, изгнанный с престола младшим братом Меровеем, продавшимся римлянам.

Гепидский часовой протрубил тревогу. Лучники натянули тетивы, нацелив смертоносные стрелы на пришельцев. Хлодомар поднял руку, показывая, что пришёл с миром – меч его оставался в ножнах.

– Я – Хлодомар, сын Клодиона! – прокричал он на ломаной латыни, дабы быть услышанным сквозь вой ветра. – Мне нужно говорить с Аттилой, повелителем степей! Несу предложение, что откроет ему путь от Дуная до самого Океана!

После недолгого ожидания франков ввели в шатёр. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь трепещущим светом факелов. Воздух был тяжёл от смеси запахов ладана, жареного мяса, конского пота и крови. В центре, на возвышении, устланном шкурами волка и леопарда, восседал Аттила.

Он был невелик ростом, но его присутствие, холодное и подавляющее, заполняло собой всё пространство. Маленькие, пронзительные глаза-щёлки, словно раскалённые угольки, впивались в душу каждого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом. Лицо, изрытое шрамами, оставалось неподвижным, лишь в уголках тонких губ играла едва уловимая усмешка. На шее висел медальон из чёрного камня – зловещий символ связи с богом войны.

– Ты осмелился войти в моё жилище, сын мёртвого короля, – голос Аттилы был тих, но каждое слово падало, как удар молота. – Почему бы мне не приказать содрать с тебя кожу за одну лишь эту дерзость?

Хлодомар не оробел. Он сделал шаг вперёд, сбросил плащ, обнажив грудь, покрытую свежими шрамами.

– Я пришёл не как раб, а как союзник! Мой брат Меровей предал народ франков, пав на колени перед Аэцием. Но я не стану римским холопом! Я предлагаю тебе то, чего Аэций дать не сможет – путь в Галлию через земли моих предков!