Тимур Джасов – Испытания: Сквозь тьму к свету (страница 1)

Тимур Джасов

Испытания: Сквозь тьму к свету

Пролог

Я никогда не любил прощаний. В них было что-то неправильное, что-то, что заставляло чувствовать себя виноватым даже тогда, когда, казалось бы, нет причины. Поэтому в тот день я просто решил не выходить. Не потому, что не хотел видеть их – просто… не мог.

Анна возилась в прихожей, собирая чемоданы, Лиза прыгала вокруг, спрашивая, не забыла ли мама её игрушечного зайца. Всё было как всегда – утро, кофе, запах духов, их голоса, привычные до боли. Только я сидел за компьютером, уткнувшись в монитор, делая вид, что занят делом, которое не мог отложить.

– Ты хотя бы выйди нас проводить, – сказала Анна, стоя в дверях. Голос у неё был спокойный, но я слышал усталость. Она часто говорила спокойно, когда на самом деле была обижена.

– Я допишу отчёт, – ответил я, даже не оборачиваясь. – Вы же ненадолго.

– На неделю, Андрей. Всего неделю, – вздохнула Анна.

– Вот видишь, – бросил я.

– Может, тебе всё-таки стоит отдохнуть вместе с нами? Ты почти не спишь, ты… другой стал.Она помолчала, потом тихо вздохнула и подошла ближе. Я почувствовал её руку на плече.

– Всё нормально, – отрезал я, чуть сильнее постукивая по клавиатуре, чтобы не смотреть ей в глаза.

– Пап, ну поехали с нами, а? Там море, мама сказала, там кони будут!Лиза подбежала ко мне, обвила шею своими тонкими руками. Её волосы пахли яблоком и солнцем.

– Лиза, я занят. Иди помогай маме. – Я снял её руки с себя, аккуратно, но достаточно резко, чтобы она обиделась.

– Ну хоть поцелуй меня! – рассмеялась она, пытаясь по-детски настоять на своём.

Я отвернулся. Не знаю почему. Может, потому что торопился. Может, потому что слишком много всего накопилось внутри.

– Езжайте уже, – сказал я. – Опоздаете.

Дверь хлопнула. И наступила тишина.

Я не помню, сколько прошло времени. Час, два, может, больше. Я сидел перед экраном, механически двигая мышкой, смотрел в таблицы, цифры, схемы. Всё как обычно. Только дом казался другим – слишком просторным, слишком тихим. Каждый шорох эхом отдавался в груди.

"На борту находились 126 человек…"Когда телефон вспыхнул уведомлением, я не обратил внимания. Второе – тоже. На третье всё же глянул. "Крушение рейса 247…"И дальше – набор слов, которые я не мог осмыслить.

Я перечитал сообщение, потом ещё раз, и ещё. Внутри что-то сломалось, как будто кто-то нажал выключатель, обесточив всё вокруг.Номер рейса я знал наизусть. Он горел перед глазами, как ожог.

Сердце билось, но как-то отдельно от тела. Всё происходило будто не со мной.Я пытался дышать – не получалось. Пытался позвонить – не мог вспомнить, где телефон.

Я бродил по дому, пока не оказался на кухне. Там всё оставалось, как утром: чашка Анны с отпечатком губ, Лизин свитер на спинке стула. Я поднял его, прижал к лицу. Он всё ещё хранил её тепло.

Не плакал. Не сразу. Сначала был только смех. Глухой, рваный, нервный. Такой, каким смеются люди, у которых рушится реальность.В груди стало тесно, дыхание сбилось, и я, не выдержав, просто сел на пол.

Потом пришли слёзы. Я бил кулаком по полу, хватался за волосы, бормотал их имена, снова и снова, пока не сорвал голос. "Анна… Лиза…"

Как будто от этого что-то могло измениться.

Я пил, пока не перестал различать слова. В ту ночь я не спал. Телевизор показывал одни и те же кадры – обломки, пламя, комментаторов с мёртвыми глазами.

Иногда мне казалось, что я слышу их шаги за дверью. Или смех. Или дыхание. Но когда оборачивался, видел только пустую комнату и своё отражение в чёрном стекле окна.

Отражение человека, который уже не живёт, а просто дышит по привычке.

Я долго думал, когда всё пошло не так. Не знаю. Да и, наверное, уже неважно. Может, в тот момент, когда я впервые выбрал работу вместо ужина с ними. А может – когда не посмотрел Анне в глаза, когда она сказала «я тебя люблю».

Только одна мысль засела где-то глубоко, как заноза: если бы я тогда просто вышел из комнаты, просто обнял их – всё было бы иначе.

* * *

После их смерти время перестало существовать.

Я не помню, какой сегодня день. Понедельник? Пятница? Да это не имеет значения. Все дни слились в одну бесконечную, липкую серую массу. Утро пахнет похмельем, ночь – тоской.

Иногда мне кажется, что я всё ещё живу по инерции, будто забыл умереть вместе с ними.

Сначала я просто пытался работать. Вцепился в чертежи, как в спасательный круг. Прямые линии, формулы, расчёты – в них не было места боли. Только порядок. Но очень быстро понял: никакая геометрия не спасёт от хаоса внутри. Я сижу за столом, а перед глазами – не план здания, а лица. Маленькая ладошка Лизы, её смех, крошечные следы на песке, как будто они никуда не улетали. А потом – взрыв. Пламя. Металл.

Сколько раз я представлял себе тот момент, когда самолет рушится. Что они чувствовали? Страх? Боль? Или просто держались друг за друга, пока всё не кончилось?

Каждый вечер я наливаю водку в старый гранёный стакан – тот самый, из которого Аня когда-то поливала цветы, потому что «он слишком грубый для вина». Теперь он единственный, кто остался со мной за столом. Я поднимаю его, как тост. – За вас. И пью до дна. И задыхаюсь, потому что где-то между глотками прорывается не спирт – пепел

Я не знаю, зачем живу. Просто продолжаю дышать, хотя и это кажется излишеством.

Иногда я ловлю запах её духов. Те самые – жасмин и белый перец. Он появляется внезапно, будто кто-то прошёл мимо, оставив шлейф.

Я разворачиваюсь, думаю – она.

Но там пусто.

Только я и тени. С друзьями я больше не говорю.

Поначалу они действительно приходили.

Сережа, Димка, иногда Лена – Анина подруга, хотя и не знаю, что заставляло её терпеть мой вид. Наверное, жалость.

Я сидел на кухне, уставившись в мутное окно, где вместо отражения – лишь тень. На столе бутылка и пустой стакан, который я ленился даже наполнить.

Сергей хлопал меня по плечу, ставил передо мной тарелку с горячим борщом – Анин рецепт, с фасолью и чесноком.

– Андрюх, поешь, а? Хватит себя губить. Она бы не хотела, чтобы ты вот так…

Я не смотрел на него. Только тихо рассмеялся.

– А ты, Серёга, откуда знаешь, чего она хотела?

– Да потому что она тебя любила, идиот, – в голосе прозвучало раздражение. – Ты ей нужен был живым, слышишь? Живым!

Живым.

Как же это звучало глупо. Я тогда поднял глаза – впервые за долгое время. И впервые увидел, как на меня смотрят – не как на друга, а как на больного.

Сострадание, жалость, осторожность – всё в одном взгляде.

Мне стало противно. Я оттолкнул тарелку – борщ расплескался по скатерти, капнул на рукав Сергея.

– Убирайся, – сказал я тихо. – Не лезь ко мне.

– Андрюх, ты себя в гроб загоняешь, – попытался он смягчить голос. – Они умерли! – я почти закричал. – И если бы ты был на моём месте, ты бы тоже хотел умереть!

– Послушай…

Он подошёл ближе, будто собирался меня обнять.

– Не трогай меня, – я отступил. – Не смей.

И вот в тот момент что-то во мне сорвалось.

Сергей попытался отнять бутылку, а я ударил. Резко, не думая. Бутылка глухо звякнула, борщ полетел на пол, а на его губе выступила кровь.

Он стоял, держась за лицо, смотрел на меня так, будто впервые видел.

– Знаешь, Андрюх, – выдохнул он. – Ты не просто потерял семью. Ты теряешь себя. Я усмехнулся, чувствуя, как трясутся руки.

– Себя я потерял в тот день, когда их не стало. Всё остальное – мусор.

Он ушёл, громко хлопнув дверью. После этого – тишина. Ни звонков, ни сообщений. Даже Ленка перестала приносить еду «на всякий случай».

А я остался один. Совсем. И, странное дело, в тот момент мне показалось, что стало легче. Когда никто не стучит, не говорит, что всё будет хорошо, можно хотя бы не притворяться. Пустота – честнее жалости. Теперь я понимал: все эти люди не спасали меня – они спасали себя от мысли, что горе может быть таким. Настолько голым и безысходным, что его стыдно даже видеть.