Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 75)
— САДИСЬ, НАМЕСТНИК! — приказали ему, и он подчинился. Кровь брызгами окропила стены и потекла, потекла — будто ведро перевернули…
Луций корчился и неотрывно смотрел на тело Курца — странное светящееся марево клубилось над ним, но больше ничего пока не происходило…
Ночь клубилась над зубчатым краем осыпающейся стены — темнота, сотканная из туч мошкары и страха. Тучная темнота. Что-то большое поселилось в сухом бурьяне снаружи… Звонко щёлкал булыжник мостовой, где ещё уцелел — цепкие корни стискивали его со всех сторон, раскалывая, будто орехи. Вокруг дома старого Линча уже не угадывалось никакой улицы. Кривощёкий, который пришёл доложить о выполненном поручении — едва не заблудился, пробираясь по едва заметному пробору в бурьяновых космах. У него до сих пор зубы стучали, не попадая один на другой — что-то, сокрытое в этой траве, вдруг цепко схватило его за штанину по пути сюда.
Судя по выражению лица, голос у Кривощёкого был плаксивым, и он опять молил его о чём‑то…, но у Луция настолько сильно звенело в ушах, что он почти не различал голоса и как‑то понимал своего помощника в обход слов — будто научился напрямую видеть чужими глазами.
Нет, Кривощёкий не зацепился за что-то в траве, как Луций сначала подумал… его именно схватило — Кривощёкий почувствовал, что там что-то есть, но старался и не смотреть даже… чтоб не обмочиться, чего доброго. Это что-то — сторожило дом Хозяина, и оно явно ненавидело Кривощёкого. Он только-только сошёл с мостовой, а оно тут же упруго обвило ногу и рвануло так сильно, что едва не уволокло Кривощёкого куда-то в траву… но, к счастью, Хозяин проснулся… или очнулся… и оно почти сразу же выпустило…
Кривощёкий только и услышал, как оно уползает, шурша в бурьяне.
Одна его штанина и впрямь была располосована до лоскутов — будто прошлись по ней кинжальной остроты зубами.
Ещё Кривощёкий порывался показать ему размер укуса на собственной бледной ляжке, но Луций остановил его слабым движением руки. Ему немилосердно хотелось ещё раз насытиться землёй, и он не мог дождаться, когда вновь останется один. Погнать бы прочь, его бесконечные жалобы уже опостылели… Но Кривощёкий видел вооружённых жандармов снаружи, и от этого нельзя было так же легко отмахнуться…
Шагая с кирпича на кирпич, будто по каменным ступеням, Луций поднялся на осыпающийся край стены. Движения всадников и пеших на той стороне он не различал — сквозь заросли бурьяна лишь изредка просачивался свет факелов. Он смотрел на эти огни, покачиваясь от слабости на сыром ветру… Ему разрешили покинуть шипастый Трон, но сгустившаяся темнота по‑прежнему высасывала из него силы. Что-то двигалось там, за треснувшими стенами дома, что-то торопилось вырасти и окрепнуть, и для этого ему требовался он, Луций — требовалась его кровь и согласие лить её… Пульсировало железное кольцо на пальце — то ослабляя хватку, то сжимаясь до коротких кровяных фонтанчиков. Кровь капала на пол с высоты и собиралась там в тёмные подвижные шарики, которые торопливо расползались от места падения. Иногда Луцию, сверху глядящему на это, начинало казаться, что его тело вместо крови наполнено ползучими букашками, и тогда ему становилось совсем худо.
— Они строят стену, Хозяин! — едва слышно шептал ему Кривощёкий.
Едва слышно — потому что Каменные Рты орали куда громче, и эхо трескуче прыгало по стенам, но только мешало, отвлекало…
— Какую ещё стену?
— Вал насыпают вокруг Ремесленного… Говорят, власти решили валом отгородить Приговорённое место, чтобы не расползалось больше. Жандармы сторожат, а Духовники ошёптывают каждую лопату земли…
— Духовники?
Луций хмурился — невесть как оказавшись внизу, он лежал щекой той на пятиугольной плите, где совсем недавно пытался оживить Курца… и голос‑внутри‑этой‑плиты неистовствовал — гудя в её толще, будто эхо ветра в заброшенной штольне.
…ДУХОВНИКИ ВСЁ ЕЩЁ МОГУТ НАМ ПОМЕШАТЬ… НАМ НАДО УСПЕТЬ ВРАСТИ В ЭТУ ЗЕМЛЮ И В ЭТУ ПЛОТЬ… УКОРЕНИТЬСЯ В НЕЙ… ТЕБЕ НУЖНО СПЕШИТЬ…
Кольцо иззубривалось по краям и поспешно, слишком поспешно вгрызалось в палец… Луций послушно поднимался, шёл и садился, куда было велено — шипы Железного Трона протыкали его плоть, прекратившую сопротивляться и даже вздрагивать. Вяло вспенивалась кровь. Падали тёмные капли и расползались беззвучно. Темнота снаружи глотала их и всё никак не могла насытиться.
Похоже, кровь уже кончалась — не слишком-то много её было в жилистом недокормленном мальчишке.
…СЛИШКОМ МАЛО! — сокрушался голос‑внутри-всего‑каменного‑и‑земного. — СЛИШКОМ МЕДЛЕННО! НУЖНО УСПЕТЬ…
Когда рухнул дом на той стороне, ударив по бурьяну осколками камня, Луция стошнило, наконец — вязкой бурой грязью. И едва он отёр подбородок и обессиленно отвалился набок:
…ТЕБЕ ВОВСЕ НЕ ОБЕЩАЛИ НИ ИЗЫСКАННЫХ ЯВСТВ ЗЕМНЫХ… НИ СВОБОДЫ ИДТИ, КУДА ПОЖЕЛАЕШЬ… ТЕБЕ — СУЛИЛИ ВЛАСТЬ НАД ВСЕМ ОБОЗНАЧЕННЫМ МИРОМ… ТЫ УЖЕ ПОЛУЧИЛ ЕЁ, И ТЫ ПОЛУЧИШЬ ЕЩЁ БОЛЬШЕ… ГЛИНА НУЖДАЛАСЬ В ТЕБЕ, НО И ТЫ НУЖДАЛСЯ В ГЛИНЕ… НЕ ПРОСИ ЖЕ У НЕЁ НИЧЕГО… КРОМЕ ВОЗМОЖНОСТИ СЛУЖИТЬ…
Он, наконец, забылся сном на спёкшемся земляном полу, и пятиугольная плита с шипастым Троном на ней — возвышалась над Луцием, воздетая железными корнями на недосягаемую высоту. И он, Новый Наместник — не сидел на этом троне, величественный и гордый, каким собирался быть… он валялся ниц у подножия его…
Глава 40 (тяжёлая, как пыль от городов, до основанья срытых…
Теперь Ремесленная стала совсем пуста — от края до края… От первых, уже непроходимо заросших, дворов — до крайних, недавно только покинутых.
Зияли настежь распахнутые окна, и в них беспрепятственно толклась мошкара, ошарашенная этими новыми, так нежданно подаренными ей пространствами.
Все были ошарашены… Даже ветер, и тот обходил улицу взад и вперёд, словно разыскивая потерянную вещь — заглядывал в дома, отчего скрипели на петлях оставленные без присмотра двери. Чей-то скарб, оброненный в спешке, валялся у края тротуара. Как выбеленные солнцем хрупкие кости, торчали из растоптанного свёртка осколки фарфора. Лоскуты тряпок, дорогих цветастых и простых серых, трепетали на мостовой то тут, то там — ветер заглядывал и под них, шевеля и переворачивая, будто жандармским штыком орудовал.
Из подвального продуха одного из Доходных Домов вдруг вывалилась на мостовую необычайно большая, но при этом тощая крыса. Она была очень старой. Шерсть на ней (не серая уже, а скорее бурая) свалялась клочками, хвост был голый и нервный. Куда-то беспричинно торопясь, она метнулась вдоль стены дома, в несколько прыжков достигла сорняковых зарослей за бывшим крыльцом мастерской по заточке ножей, резцов и прочего инструмента… и канула в них, не оглядываясь… Сухие волны травы дрогнули и сомкнулись…
Сорняк завладел если ещё не всем городом, то уж Ремесленным Кварталом — точно. Он вынимал булыжник из мостовой и легко, играючи, расшатывал кладку фундаментов — будто ослабленные цингой зубы. Беззвучно накренялись всё ниже и постепенно ложились на землю заборы — корни сорных трав жадно впивались в столбы опор и за пару ночей подгрызали их. Сдавшихся и совсем упавших — рвали на части молодые побеги, сухие от самого рождения, жадные до побед и пиршеств… растаскивая ребрышки досок по одной, да по две…
На трактах сорняк ещё успевали кое‑как давить копытами и ободьями, но чуть подальше от проездных улиц — бурьян стоял стеной. Вот, гляньте только — на месте чьего‑то бывшего огорода, там, где сгорел до золы сундук старика-соровата, возвышается теперь настоящий травяной лес, и качаются на ветру сухие зонтичные кроны.
Войди, возвратившийся в наш город путник, подступись к тому проулку, да удивись, ужаснись — насколько же быстро вымахала здесь совершенно дремучая чаща. Давно ли ты не был у нас? Меньше недели, говоришь? Эх… неделя теперь — срок совсем немалый… и особенно долог он для тех, кого погнали прочь с обжитых мест. Так что, не удивляйся, путник… и не приходи сюда больше. Нет тут теперь и не будет никаких Мастерских!
А кое-где в сплошном этом жёлто-сером шелестящем частоколе, отрезающем бывшую Ремесленную от всего остального городского мира — порой мелькала совсем свежая, отливающая сырым металлом, поросль. Вплетаясь в прочую сорняковую неразбериху, она принимала облик соседствующих с ним растений — то распускалась жёстким дырчатым листом, то нацеливалась в небо веерами заостренных спиц. А то и отращивала репейные колючки — маленькие, но увесистые була́вы на гибких проволочных петлях.
Пока они были хорошо различимы среди травы, но так будет лишь до первого дождя. Потом они растеряют весь металлический блеск, порыжеют — сами покроются пятнами ржи и забрызгают этой ржой всё окружающее.
Луций слышал, как оттуда, из-за сорняковой стены, восставшей по всему Кварталу за одну неделю, ещё доносились окрики и конский храп. Глаза Кривощёкого, через которые он глядел, теперь различали — жандармы стояли редкой цепью, сверкая поверх плеч примкнутыми штыками. Мошкара жрала их немилосердно. Время от времени кто-нибудь из них, не выдержав, совал свою винтовку соседу, сам же — лез за пазуху, вынимал плоскую жестяную коробку вроде тех, в чём обычно носили душистый табак, а теперь носят топлёный собачий жир. Табачный дым от мошкары не помогал вовсе… даже трескучий самосад, за две-три курки делающий пальцы и усы курильщика неотмываемо-жёлтыми. Вдоль жандармской цепи местами тлели угли в продырявленных вёдрах, накрытые зелёной травой и лопухами… и длинные космы дыма, совершенно бесполезные — только лезли в глаза, да наматывались на тележные ободья.