Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 77)

Всего часом спустя горожане были вновь заняты только своим скарбом.

Духовничество Храма Колодца и сам Старший Духовник лично — пожаловали ремесленникам, согнанным с места, брезентовые шатры, что остались с прошлогодней весенней ярмарки. Брезент ощутимо припахивал плесенью и был изрядно потрачен мышами, но что было делать — снова собирался над городом дождь. А посему — горожане, невнятно и безадресно ропща, потащились на пустырь, отведённый городской управой для установки палаточного лагеря. Целыми семьями, наравне с бабами и ребятишками — впрягались и волокли на спинах бесформенные полотнища… Каждая семья норовила отхватить себе брезентовую бухту потяжелее, а значит побольше — чтоб, стало быть, и шатёр был попросторнее, чем у соседа. И дрались уже, в основном, только за одно это. Эх, люди… эх, человеки!

Волны коричневых курток, одна за другой попадающиеся им навстречу — не порождали уже ни всплесков, ни пены.

Они миновали друг друга — встретившись, но не сцепившись. Горожане расступились, и землекопы просочились насквозь, словно волны Большого Грязного Моря до той ещё поры, когда земля не стряхнула с себя морскую воду и не возвысилась над нею, заключив воду в свою плоть, обернув её волдырями озёр или венами рек… До сотворения Мира, если говорить попроще…

Обе волны ушли к своему берегу, и оба прибоя грохотали потом, но — каждый на своём берегу. Горожане стучали молотками, загоняя шатровые колья в землю, внезапно и непонятно отвердевшую. Землекопы издали отвечали им железным стуком ломов и кувалд. Уже к вечеру подняли над бывшей Ремесленной камнебойные маятники — закачались в темнеющем, запорошенном мошкарой небе, железные скелеты собранных рам. Потом в темноте, уже при свете факелов — их опробовали, наскоро повалив первый дом.

Тьма сгустилась за считанные минуты. Только что было вполне светло, но вот тучи заслонили край уползающего солнца, и резко похолодало, начал сеять холодный мелкий дождь. Мошкара в темноте царствовала безраздельно — лезла в глаза, забивала ноздри. Принесли ещё с десяток вёдер с углями и травой, и дым от них растворил последние крупицы света — даже факела расплывались в ней тусклыми дрожащими пятнами.

Лошади, впряженные в маятниковые рычаги — задыхались в дыму… То одна, то другая — выбывали из строя… просто вставали, уронив голову до копыт, и рябь непрекращающихся судорог морщила им загривки.

Один маятник всё же сумели раскачать, как следует.

Тот был страшен — проносящаяся туда‑сюда в темноте ржавая многопудовая тяжесть.

Звук от соприкосновения камнебойной бабы со стеной переполошил округу. Только-только успевшие утроиться на ночлег горожане решили было — Духовники совсем ополоумели, раз приказали разносить покинутые дома пушечными залпами. Так ведь и выглядело — камень, стиснутый арочной кладкой и напряженный весом верхних этажей, раскололся с таким оглушающим треском, будто это раскат грома не удержался в небе и прокатился по всей гулкой земле разом…

Война, что ли началась? С кем?

Стояли люди около трясущихся под ветром шатров и переспрашивали друг друга: Война? Похоже… Или обойдётся?

Известковая пыль клубилась над кварталом, как пороховая гарь. Осколки камня, выломанные первым ударом — картечью ушли в бурьян, без следа и памяти поглотивший Ремесленную. Сначала сухие заросли потревожено качнулись…, а потом что‑то огромное, состоящее из множества малого, вдруг с беззвучной яростью вспорхнуло оттуда — горожане, глазевшие от шатров, и землекопы, качавшие маятник, да и жандармы, стоящие оцеплением, в один голос твердили о мохнатых глазах, глядящих на людей из темноты…

Лошадей охватила паника — одна рванула так, что оборвала постромку, и без всадника умчалась прочь, высоко подкидывая блестящие подковы. Люди побежали бы тоже, но тут дом, из-под которого выбили фундамент — осел, накренился… и рухнул, накатив на бурьян и на ту мохноглазую жуть, что пялилась оттуда, такую лавину обломков, что даже её смял… запорошив всё, и видимое, и воображаемое, едкой стоячей пылью.

Кашляя, люди откладывали ломы и веревки, расходились по домам, чтобы продолжить завтра, как только рассветёт.

А небо над бывшей Ремесленной начинало отсвечивать странным, зеленоватым и неосязаемым светом — так светятся ночами изнанки досок подгнившего тротуара, если хозяин перевернул их для просушки под солнцем, да так и забыл вернуть обратно. Никто не знал, что сулит эта новая напасть, но скоро во всем городе не осталось ни единого пальца, не ткнувшего в сторону бывшей Главной городской улицы.

На пустыре, среди только что растянутых шатров — жгли костры, и горожане, оставшиеся без привычного крова, жались к ним и к друг другу. Все настолько устали, и были так напуганы, что и до драк уже толком не доходило. В конце концов поделили все места под небом — пусть худо-бедно, но миром.

А потом появился этот старик — высокий, как жердь, и сухой, как она же, но с лицом таким опустошенным и бледным, что даже те, кто раньше соседствовал с ним на Плешивом току, его не узнавали.

Тот старик — ходил среди людей и говорил им…

Поначалу его гнали взашей от костров — он не спорил и попросту шёл тогда на другие огни.

Потом гнать перестали — рассказы старика хоть и пугали, но вместе с тем и дарили робкую надежду. Его начали подзывать — освобождая место у огня, предлагали кипятку или, кто имел такую возможность, горячего супа…, но старик от угощений отказывался и, договорив своё, всё равно уходил к другим кострам.

До наступления глубокой ночи он успел обойти всех!

Шторы на входах шатров были распахнуты, мошкара набивалась внутрь, ожидая ночного пира…, но люди не шли спать — сидели и слушали его, раскрыв рты…

Старик говорил им:

— Новый справедливый Наместник пришёл в город…

— Кто? Как? Зачем? — вопросы сыпались так часто, что любая молотилка, щедро стреляющая гороховой шелухой — и та позавидовала бы…

— Захлопните рты, люди глупые, освободите слух свой от пустых домыслов… Новый Наместник станет таким, каким сам быть захочет — он и мал ростом, он и великан, шагающий над крышами… Он и лют, как некормленый зверь, он и великодушен, как старший брат, наказывающий брата младшего за проказы или непочтительность… Всё, на что он посмотрит, станет Его — он придёт и возьмёт, он подержит и бросит, но это не значит — подержал и вернул… Сам огонь бережёт его, сама Глина его хранит, сама земля питает…

Насколько люди помнили то, что уже десяток лет начитывали им Духовники из Чёрной Книжицы — в этих речах старика не было покуда особой крамолы…, но очень скоро слушавшие и промеж собой заговорили шёпотом.

Чем дальше полнела и желтела луна — тем осторожнее становился шёпот у шатров и костров, и тем сильнее пугали горожан россказни старика:

— Ибо слово Его — Истина, и слова Его таковы: «МОЛИТЕСЬ СВОИМ БОГАМ, А НЕ ЛЖЕЦАМ, ЧТО ГОВОРЯТ ЗА НИХ… МОЛИТЕСЬ ГЛИНЕ И МНЕ, НОВОМУ НАМЕСТНИКУ ЕЁ…» Скоро Он выйдет к людям, и в Его руке будет двурогий железный жезл, пред коим надлежит склоняться ниц и коий надлежит лобызать… На Его пальце будет железный перстень, кровь на коем отвердела в камень‑рубин, перстень тот венчающий… У ног Его вечно ночуют два огромных пса в образе человеков. И ещё двое Ему помогают — один верный и цепной, что не имеет видимого тела, но сторожит обитель Его, а другой — пронырлив и вездесущ, как крыса, только с тремя ноздрями…

Среди шатров пошёл слух, что старший Духовник воззвал к городу — схватить этого старика и выдать властям, а господин полицейский Урядник даже пообещал награду за его поимку.

Кое-где зашептались, мысленно уже пересчитывая золото… На пустыре между шатров снова начали патрулировать жандармы, конные и пешие. И в самом городе разъезды метались туда‑сюда по мощёным дорогам, цокая подковами и бряцая примкнутыми штыками на полном скаку — к Плешивому току и обратно. Только каким‑то чудом этого старика не изловили тотчас…

— Вы знаете, отчего в Чёрных Книжицах не шелестят страницы? — спрашивал старик, и слушавшие его — так и замирали с распахнутыми ртами.

— Вы знаете, что Духовники не читают вам их от корки до корки?

— Вы знаете, что иные страницы не открывались ими так давно, что срослись уже в единый слой, в единый рубец, как рано или поздно срастается лоскут кожи, прибинтованный поверх раны? Духовники забыли, кто им Хозяин. Нет, они сами решили побыть хозяевами — пока настоящий их Хозяин спит. Но любой сон не вечен… любая тьма, даже самая непроглядная — рано или поздно должна быть рассеяна! Верьте своим богам, а не их нечестивым лакеям! Верьте Новому Наместнику!

Толкались потом среди горожан землекопы во всём коричневом — как на подбор мрачные, немногословные, с цепкими жилистыми руками:

— Где тот старик, кто его видел? Ты? Куда он пошёл?

От землекопов отворачивались, привычно и тихо их ненавидя.

В отличии от жандармского начальства, Землекопы ничего не сулили в награду — но это оттого лишь, что им нечего было посулить. Несмотря на свою сплочённость, Землекопы оказались бедны, как рудничные мыши… Но к середине ночи их терпение иссякло, и они начали сулить жизнь…, а тех, кто старика видел, но хранил молчание — грозились втоптать в Глину по самые брови. Угрозы пока ещё оставались лишь угрозами, но иные не выдерживали натиска, не выдерживали взгляда этих обесцвеченных шахтою глаз, не выдерживали вида крепких кулаков, остро пахнущих толчёной землёй — украдкой показывали пальцем… туда, мол…