Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 74)

Оставшись один, Луций проваливался в беспамятство, у которого были гулкие каменные стены и не было достижимого дна.

Над Ремесленной зарядил короткий дождь — словно её всю поливали из лейки.

Но и иссяк он столь же внезапно — даже не смочив толком сухой бурьяновый шелест. В доме старого Линча, однако, собралась лужа — твёрдая спёкшаяся корка совсем не впитывала воду. Луций наполз на неё и жадными глотками напился прямо с пола. Снова разгорался огонь под медным котлом, и начинал призрачно светиться… и свечение это висело над домом, над улицей, над бурьяном — висело над всем, видимое даже сквозь ночь. И от жара этого пламени — вода, смочившая лицо Луция, начинала вскипать в складках его кожи. Ему пришлось опять на четвереньках ползти к луже и со стоном окунаться в неё.

При неверном этом пляшущем свете лужа блестела, как настоящее зеркало, и Луций, вынырнувший из неё — без труда разглядел перевернутого себя. В рябящей воде его отражение плавало — как плёнка, поверх отстоявшегося молока. Лицо искривлялось и растягивалось, и оттого само казалось живым… казалось покинувшим Луция, будто не нуждалось более в нём, как в хозяине. И Луций вдруг расплакался, должно быть первый раз за всю свою жизнь — оно было ужасным, это лицо, плавающее в луже. Оно давно перестало быть лицом мальчишки, но теперь не было уже и лицом старика. Это было лицо урода… много хуже тех, что Луций однажды видывал в проезжем ярмарочном балагане…

Да, когда-то давно и в этот город приезжал Бродячий цирк… только вместо танцовщиц и акробатов выставляли напоказ каких‑то двоих безумцев, что по уверениям Духовников, однажды пробовали спуститься в Колодец за своими несчастными медяками.

Цирк — тоже работал на Храм! А как же иначе?!

Жандармы сопровождали уродов, когда их привозили на площадь — в высокой телеге, но укрытыми рогожей поверх голов.

Когда рогожу снимали, то всем становилось видно — их рожи были подобны кожаным маскам, что истончились до дыр, сквозь которые просвечивали зубы и бугристая мякоть десен.

Теперь Луций был совсем как они — скулы его обросли гроздьями волдырей, а потому бесформенно отвердели… будто корка грязи, небрежно развороченная тележным колесом. Вместо левого века лохматились края обширной дыры, второе веко срослось с бровью, полностью обнажив глаз, бельмом выкаченный наружу. Не мудрено, что уже несколько ночей он толком не может спать, и вместо снов приходит этот колышущийся тенями обморок. Нос его совсем оплыл книзу, как подтаявшая сосулька — теперь и ниже нижнего надвинутый капюшон его не прикрывал. К левой ноздре изнутри прилепилась огромная, похожая на раздавленного таракана, бородавка…

— Так нельзя, — неизвестно кому пожаловался Луций сквозь слезы, прижигающие лопнувшие волдыри… и вдруг поймал себя на том, что сам сейчас жалуется и плачет, подобно обиженному кем‑то там Кривощёкому.

…Так нельзя… — сказал он внутрь косо треснувшего камня, и голос‑что‑сидел‑там — недовольно заворочался, выползая из каменной норы, как червь.

…Так нельзя… — всхлипнув, повторил Луций этому голосу.

…ПОЧЕМУ? — вроде бы совершенно искренне удивился голос‑сквозняком‑сквозящий‑из‑камня. — НАМ — МОЖНО ВСЁ! ВСЁ, ЧТО ЕСТЬ У ТЕБЯ — ДАНО ТЕБЕ ЛИШЬ НА ВРЕМЯ… И ПЛОТЬ ТВОЯ — ТОЖЕ… ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ ГЛИНЕ. ТЫ ВСЕГДА ЕЙ ПРИНАДЛЕЖАЛ. ОНА ВЫЛЕПИЛА ТЕБЯ И ВЫДАВИЛА В МИР… ТЫ — ЕЁ ДИТЯ…

…Нет… — говорить уже не было сил, и Луций лишь обречённо мотал головой.

…ТЫ САМ РВАЛ КОРНИ! — напомнили ему.

Это было правдой… Воспоминания о матери мелькнули вдруг перед ним — словно шустрая муха пронеслась мимо, брезгливо коснувшись щеки. Короткое присутствие и… нет никого. Остался лишь хрупкий воздух в ладони. Ладони… Луций зацепился за них и потащил из себя веревочку воспоминаний — узелок за узелком…

Ладони, пальцы…

Она смазывала его лицо жиром.

Он сильно обгорел, и она никак не могла поверить, что обгорел случайно. Пальцы придерживали его подбородок, а в ладони другой руки горкой лежала толика дорогого целебного жира…

Пахучие мазки… жир был очищенным и перемешанным с благовониями, но пах… странно, приторно и тошно — чужой спальней, где недавно только лежало разгорячённое и нагое. Женский запах. Наверное, мать для него тайком таскала эту мазь с той работы, про которую в приличных домах не говорят… Ему было противно.

Снова пальцы — теперь это иголка у неё в руках.

Чёрные крупинки пепла въелись под кожу и зудели там, а мать убирала их иглой… странное было чувство — холодное острие в таких её мягких, тёплых руках…

И — всё… Веревочка пресеклась. Он тянул, тянул дальше, но больше ничего не было… Только голос:

— Луций открой… Луций, сукин сын, слышишь меня?

Это тётка Хана… Зачем она здесь?

«Отец…» — спохватился Луций…, но с этим было ещё хуже — лишь брезентовые штаны, да дверь, давным-давно хлопнувшая внизу…

Темнота и пустота обступали его, смыкаясь.

…ЗАЧЕМ ТЫ ЗОВЁШЬ? — вопросил голос‑в‑камне, по-прежнему явно недоумевая — СЕМЯ ОТЦА ТВОЕГО ЗАМЕШАНО НА КАМЕННОЙ КРУПЕ ШАХТЫ, ЛОНО МАТЕРИ ТВОЕЙ…

…Хватит… Не надо… хватит… — заклинал его Луций, и голос его прыгал, делаясь очень похожим на голос обозного старшины в тот день, когда Луций жёг перед ним сундук — мольбы чередовались с зубовным скрежетом и хрипом едва сдерживаемой ярости… Тот тоже хотел, но не осмелился ничего сделать против.

Голос урчал внутри‑всего‑каменного, заметно раздражаясь от его мыслей.

…Прости, прости меня… … — молил Луций… понимая, что молит напрасно. — Я не хочу так!

Он обречённо смотрел вокруг и видел одно и то же — спёкшийся грунт, расколотые стены, таз с землей, задвинутый под голую скамью. Он многое обещал своим людям, но — это было всё, что он сам пока получил. Неужели, это всё, что он получит и впредь?

— Когда лист срывает осенним ветром, то он, крутясь в потоках равнодушной стихии — тоже, должно быть, верит поначалу, что буря отнесёт его на далёкие зелёные луга и бережно уложит на мягкое… Знает ли он, что — быть ему обтрёпанным, быть истерзанным, извалянным в сырой грязи, истоптанным копытами случайной лошади? А что было бы, если б он знал это с самого начала? Так и истлел бы, не отрываясь от ветки? Сумел бы устоять перед могучим порывом, сдирающим последнюю черепицу с крыш? Да что бы ты делал, Луций с бывшей Ремесленной, сын семени отца и лона матери? Что бы ты делал, Новый Наместник? — так сказал Старик, пришедший сюда постоять над ним…, но Луций не услышал его — голоса надрывались вокруг с такой яростью и таким шумом, будто мололи камень чугунными жерновами — прямо в голове. Резало глаза — вместо слёз высыпалась из них сухая колючая труха.

Старик вдруг низко поклонился Луцию… и в глазах его больше не было ни малейшего признака насмешки.

На шее у старика болталась на шнурке золотая монета, греховно продырявленная гвоздём. Господин Шпигель, случись ему когда‑нибудь восстать из мёртвых и оказаться здесь — наверное, мог бы узнать в ней одну из тех, что не досчитался у себя когда-то.

— Значит, — благосклонно спрашивал его Луций, на мгновение отвлекаясь от боли, — не прячешь ты от людей то, что я даровал, одну из пяти?

Кривощёкий кивал подобострастно, ластился к старику — жался, будто прикормленный пёс, к его ноге:

— Да, Хозяин. Не прячет. Я видел!

«Откуда ты опять тут взялся? Я же отослал тебя…» — с недоумением думал про Кривощёкого Луций. Но вслух говорил:

— Хорошо…

— Люди слушают его!

— Хорошо…

— У него ловкий язык. Он истов в речах, люди слушают его и уже готовы проникнуться!

— Да…

— Очень скоро они поймут, чего ты желаешь от них, и примут это!

— Помыслы — это лишь серебро, а я дал себе зарок не прикасаться к нему… Лишь дела, доделанные до конца, сверкают подобно золоту!

Это был уже не Кривощёкий. Кривощёкого давно не было здесь — он выслушал очередные распоряжения и убёг в город, крысой пробравшись через бурьян. Луций же сам его и оправил… Да, точно — сам приказал камню ненадолго и нешироко расступиться…

Это старик сейчас отвечал ему — кивал худой и длинной, как у цапли, шеей:

— Твой ученик — напуган и унижен, а потому — глуп. Его лесть — стоит не дороже медной монетки… ничего на неё не купишь.

— Так он солгал мне?

— Нет. Он говорит то, что видел — я обеими руками сею по всему городу зёрна вражды… но, хоть они и прорастают быстро, всходы ещё не окрепли. Мне нужно гораздо больше времени, чтобы поссорить чёрных и голубых. И ещё больше — чтобы убедить коричневых не примыкать ни к тем, ни к другим… Хозяин, я молю тебя не торопиться! Не завершай пока этого ритуала! Не призывай наверх того, с кем пока не сможешь справиться…

Тело Курца так и не подавало никаких признаков вернувшейся в него жизни…

Может, старик прав? Может, он, Луций — ведёт себя как тот пёс, что пытается проглотить кусок, который нипочём не пролезет в его горло?

— Сколько дней тебе ещё нужно?

— Дней? Хозяин… это будет игра в долгую, и её не меряют днями. Мне нужны месяцы…

«Я не выдержу столько!» — хотел сказать Луций, но когда открыл глаза, то рядом уже не было и старика. Тот не дождался ответа и тихо ушёл.

Наверное, стоило прислушаться к его советам…

Но едва Луций подумал так — голос‑в‑стенах взъярился, опоясал собой руины… и Луций совсем оглох, когда попытался спрятаться от его гнева.

ОБЕРНИСЬ! — велели ему сквозь звон в ушах.

Тот железный побег, что вырос в доме старого Линча — уже скрутился шипастыми узлами и образовал собой сиденье, от одного взгляда на которое трусливо съёживался мочевой пузырь. Плети переплетались — угадывалась в их очертаниях спинка, что полукругом опояшет того, кто сядет, и подгибались жестяные листья, предлагая опору локтям. И везде торчали шипы — острейшие и проворные, как игла в руках матери.