Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 33)
Несмотря на количество воды, упавшей сегодня с неба — эта дорога оставалась твёрдой… туфли совсем не проваливались, и сквозь подошвы чувствовались острые гранулы щебня, схваченные окружающей грязью в надёжный, слабо подверженный намоканию монолит.
Должно быть, это хитрые фермеры натаскали щебня с федеральной насыпи и укрепили им собственную дорогу.
Что ж, — порадовался за них Роберт Вокенен, — вот тут они молодцы. Нужно пользоваться теми возможностями, что даёт судьба… Как там говорится? Подбирать все пряники, упавшие с воза? Да, так правильно.
Так же, как делал это Серый Человек — Роберт Вокенен тоже запрокинул лицо кверху и подставил его скупым остаткам дождя…
Он стоял так долго и обессиленно — чувствуя, как вода, та горячая и солёная влага его сегодняшних болезненных уроков — стекает по саднящей коже и набегает за шиворот…
Глава 12. Бобби-Синкопа
Первым делом он попытался как следует вправить выбитые из суставов пальцы.
Ему уже приходилось однажды делать такое — нужно очень сильно надавить вот здесь… и потянуть, пока боль не станет нестерпимой…, а затем одним решительным движением вернуть сустав на место.
Тогда, в первый раз, Бобби-Синкопа справился с вывихом довольно легко — так, что и сам не ожидал.
Это было очень давно… он уже и не помнил всех подробностей. Один из первых его далёких пеших походов. Вроде бы он в сумерках споткнулся обо что-то и неуклюже упал, опираясь на одну руку. А когда поднялся и посмотрел — указательный палец выглядел как-то не очень хорошо… по крайней мере указывал в совершенно нелепом направлении.
Тогда, в молодости — подобное казалось не более, чем забавным. Он даже, помнится, потратил несколько минут на кривляние и хохот — целился пальцем куда-нибудь, и угорал над тем, что получалось. Смех, да и только… И вправился тот палец вполне гладко — щёлк, и он на месте. Не было ни опухоли, ничего такого — он почти тут же, немедленно, ощутил потребность в мелодии и опустил руку на струны… и всё двигалось, как надо — точно по аккордам и вовремя…
Всё потому, — с сожалением подумал Бобби-Синкопа, — что я тогда был молод тогда…
Не совсем юнец, но всё-таки молод — сны были длинные и кровь… такая живая. И заживало всё — просто как на собаке.
Он улыбнулся и потёр щетину тыльной стороной ладони.
Кто же знал, что однажды старые псы принимаются зализывать рубцы, оставшиеся с юных лет?
Позже этот выбитый из сустава указательный палец — дал о себе знать. Бобби-Синкопа стал старше, вынужден был ухаживать за кистями и долго боролся с профессиональными заболеваниями гитаристов — всеми этими остеохондропатиями… Странное дело, этот указательный — словно состарился быстрее всех прочих пальцев…
Оказывается — так бывает. Порой некоторые особо хитрые аккорды уже давались Бобби-Синкопе с трудом. Но удивительно было ещё и то, что в них вообще стала возникать потребность. Когда он был молод, он играл совершенно другую музыку.
Всё было намного проще тогда — как снег падали мелодии.
Он мог написать новую вещь хоть где — сидя на ступеньках придорожной закусочной, например. Абсолютно не тяготясь присутствием людей — лишь только подбирая ноги, когда другие посетители входили и выходили. Ему не нужны было тогда ни одиночество, ни кюммель. Он не стоял часами у витрины, разглядывая этикетки, мысленно прикладывая под язык экзотичные названия и прислушиваясь к себе — бутылки любого местного пива было вполне достаточно. Он ставил её, не допитую и до половины, около своих ног, и клал руку на струны…
Он помнил, что ощущал тогда эту потребность ежеминутно. Она постоянно была с ним. Достаточно было чуть посильнее ворохнуть маетную мембрану в груди, сделать следующий вздох чуть более глубоким… Посмотреть, например, как садится солнце за бетон автострады… или, если заката не предполагалось прямо сейчас — просто посмотреть на небо. Да, куда угодно посмотреть: на небо, на далёкий асфальт, на лес, темнеющий вдали, на колесо буса, подкатившего к посадочной площадке — разгоряченная пыльная резина, всякие мелкие камушки, что, подпрыгнув, ложатся в тень остановившегося колеса…
Достаточно было посмотреть в лицо молоденькой официантке… услышать, как шуршит её передник, когда она тащит ему скворчащий бутерброд, прямиком со сковороды.
Посмотреть на разморенного старого пса в тени.
На чёрную птицу, разевающую клюв на приближающийся бус.
Ему не требовалось тогда мудреных аккордов, и выбитый палец долго ещё не был помехой…
Музыка, которую он сочинял — становилась всё лучше и лучше с каждым записанным альбомом.
Это признавали все — и андеграунд, каким он и сам был в те времена, и жюри Оркестрового Братства, и даже чопорные фраки из государственной филармонии. И даже — он сам признавал это… Да, так и было — эти гитарные рифы, берущиеся из ниоткуда — поражали тогда его самого. Они раскачивали самые основы, на которых стоял музыкальный мир… раскачивали… и роняли их к ебеням в конце концов. Совершенно обыденные вещи — после его игры выглядели совсем-совсем по-другому. Привычные уютные мысли людей — крошились в тонкий песок и осыпались к ногам. И не держала ничьих других следов эта тонкая пыль.
Он ведь помнил — стадионы и площади, заполненные огоньками зажигалок. Многие тысячи пар ладоней, вскинутые ему навстречу.
Он чувствовал тогда, что способен доказать им всем…
Доказать, что человек способен ходить даже по такой невесомой пыли, по настолько тонкому льду…
А теперь… ему уже ничего не нужно доказывать.
Никто больше и не сомневается — Бобби-Синкопе и его гитаре всегда есть что сказать, и голоса их по-прежнему громки. Вот только…
Странное дело, но… ему не удавалось больше поймать подобного состояния одним движением руки по струнам.
Не удавалось заставить свою чёртову душу содрогаться, как раньше — одним-единственным аккордом, мощным и правильным.
Он продолжал сочинять и понемногу его мелодии прибавляли зрелого мастерства, становились всё лучше и лучше с точки зрения гитарной техники, но делались всё длиннее и… путаней. Не было более той простоты, что пугала и завораживала когда-то его самого.
Должно быть, — подумал однажды Бобби-Синкопа, — все простые аккорды — закончились. Я уже сыграл их все.
Или это мысли его стали более запутанны, а значит и мелодии более сложны?
Может и так… — подумал Бобби-Синкопа, поднимаясь с колен и оставляя поврежденную руку в драке в покое на какое-то время.
Ведь должен существовать ответ на всё это… Почему бы ответу — не быть таким?
Никуда больше не торопясь, он вышел из подлеска, оставив осины и дальше трепетать у себя за спиной. Здесь качалась и гнулась высоченная трава — намного выше его ростом. Он брёл вдоль её кромки, совсем не думая о направлении. Ему было всё равно теперь, куда идти. Пройдёт ещё очень много времени, прежде чем эта стерва опять запоёт…
В сплошной стене травы вдруг обнажился вытоптанный кем-то проход — его наверняка оставил этот хлыщ… в пиджаке…
Трава была примята гораздо плотнее, чем это можно сделать подошвами туфель — так что хлыщ, вероятно, вот до этих самых пор так и полз на четвереньках… Бобби-Синкопа уже один раз терпеливо пережидал за деревьями, пока тот метался по подлеску в поисках выхода. Этот поросший травой пустырь — вдавался в осинник широким языком, и его запросто можно было обогнуть, просто следуя вдоль по границе двух сред — древесной и травяной… они иногда переплетались друг с другом, но чаше старались держаться порознь.
Но, должно быть, после их постыдной и скоротечной стычки — этот хлыщ настолько поддался панике, что попытался скрыться в высокой траве — как безвредный уж, на которого ненароком наступили.
Бобби-Синкопа остановился, поймав ветер лицом и капюшоном.
Порыв был настолько силен, что его покачнуло. Отвороты накидки вобрали ветер и надулись парусом. Он слушал, как барабанит дождь по брезенту на его голове. Дождь уже стихал — капли его укрупнились и стали реже. Он вытянул руку и поймал несколько последних. Они расшиблись мокрыми кляксами… потом эти кляксы сползли одна в другую, образовав мелкую лужицу на дне ладони. Бобби-Синкопа осушил её, просто коснувшись этой воды горячим ртом. У неё был терпкий земляной привкус — как у всего вокруг. Дождь уже не шёл, а постреливал — изредка, отдельными каплями.
Всё когда-нибудь заканчивается, — подумал Бобби-Синкопа, глядя на мир из-под капюшона. — Даже подобный дождь. Вот — падают его последние слёзы…
Трава вокруг шуршала, поднимая с земли последние плевки небесного серебра и растаскивая их по карманам.
Именно так шуршат затихающие залы, когда Бобби-Синкопа выходит на сцену, перехлестнув плечо гитарным ремнём.
Он делает это каждый раз, когда странствия его подходят к концу. Часто — не успев даже толком привести себя в порядок…
Когда последняя нота сыграна, когда озвучен, наконец, этот невнятный душевный трепет, что мучил его, изводил молчанием, тёк и сочился, как этот дождь — мимо рта, мимо ладоней его ловящих. Когда ему удаётся, наконец — вовремя вытянуть руку и поймать… и этот трепет теперь зажат у него в крепком кулаке — он тогда сам становится твёрдым и прозрачным, как алмаз, только покинувший станок ювелира. Его можно взять в руку, оценить его вес, посмотреть сквозь него на блудливое солнце…