Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 27)
Так говорил ему дядюшка Чипс, и Картофельный Боб понимал теперь — почему… Он топтался бы на месте ещё долго, пялясь на эти двери и гадая: норы это или нет…, но дядюшка Чипс снова налёг сзади на его поясницу, проталкивая в коридор. Потом — развернул лицом к первой же нише, совсем не имеющей сдвижной двери. Там было лишь пухлое кресло и огромный, во всю стену, квадрат окна — дядюшка Чипс почти затолкал Картофельного Боба в это кресло, и тот уселся, сжавшись в комок и не прикасаясь к подлокотникам.
— Скорее, вы там! — поторопил их тучный человек, и дядюшка Чипс быстро и негромко ответил ему:
— Уже все, Туки…
Потом он добавил:
— Счастливого пути, Боб… Не бойся ничего — просто сиди у окна и смотри на мир за поворотом. Он — должен быть прекрасен… Туки прокатит тебя до конца маршрута и привезет обратно… И, помни о шляпе, Боб! Всегда помни о шляпе…
В окне — был виден тот отрезок шоссе, на котором они уже бывали с дядюшкой Чипсом…, но отсюда, изнутри Буса, он выглядел совершенно иначе. До асфальта, а тем более до земли, было страшно далеко — даже трава выглядела отсюда сплошным зеленовато-жёлтым пятном, без деталей, неразделимым на отдельные стебельки и травинки. Деревья парили над ней, будто бы не касаясь почвы корнями.
Картофельный Боб задрал голову…, но и неба теперь не существовало вовсе — верхний край окна здорово ограничивал поле зрения. Лишь совсем немного вывешивались, ложась мокрыми животами на верхушки деревьев, самые низкие облака.
Засмотревшись в окно, Картофельный Боб не сразу заметил, что дядюшки Чипса больше нет рядом. Он неслышно вышел, задернув тёмную штору за собой.
Потом Боб вдруг услышал, как пронзительно, совершенно по-змеиному, зашипел воздух… и пневматический выдох привёл в движение какие-то части застоявшегося механизма — скользнула вбок и клацнула внешняя жаберная крышка, вставая на место.
Картофельный Боб хотел было немедленно побежать туда и просить тучного дядюшку Туки выпустить его, отпустить его на своё поле, но было уже поздно — пол под ногами вдруг напрягся и судорожно затрепетал… напуганный этим Боб вернулся в кресло, где ему было велено сидеть, забравшись в него прямо с ногами. А потом — трава и деревья за окном дрогнули, качнулись, и вдруг сошли с места… и, медленно пока и плавно, но быстрее и быстрее с каждой секундой, заскользили мимо него, мимо его раскрытого рта, мимо распахнутых от удивления глаз и мимо дряблого картофельного носа, плотно прижатого к стеклу…
Мельком, совсем ненадолго, он увидел на обочине дядюшку Чипса — сверху тот выглядел каким-то совсем маленьким и нескладно-тощим. Обочина отодвинулась и отъехала прочь, машущий рукой дядюшка Чипс пропал за видимый край окна, и Картофельный Боб проелозил лицом через всё стекло, пытаясь подольше не выпускать его из виду.
Потом гул под полом окреп, стал ровен и высок тоном… и лента шоссе зазмеилась навстречу и опять мимо… стала вдруг не асфальтовой полосой, неподвижной и твёрдой, а чем-то другим — стремительной серой рекой, вскипающей
Перед Бусом бурунами луж и расходящейся упругими волнами обочинных трав. Бус мягко качнулся на многочисленных своих колёсах, проглотив подвеской гребень подъёма, и начал плавно, шелестя ветром и расталкивая окнами подступающий вплотную дождь — падать в пучину тех мест, о существовании которых Картофельный Боб даже и не подозревал до этого момента.
Глава 11. Роберт Вокенен
А как хорошо это начиналось… и как закончилось.
Сначала Роберт Вокенен подумал вдруг, что в сущности, подобный ему человек деловой хватки — способен испытывать краткий миг счастья лишь в те моменты, когда только-только тянется за желаемым. Да ещё, быть может — в тот самый первый миг, когда пальцы вот-вот коснутся… А вот всё последующее — взять в руки, держать и распоряжаться — это уже совсем не то…
Вывод ему не понравился. Выходило слишком похоже на дешёвую философию.
Споря с самим собой — он насупился, сходу подыскивая подходящую аналогию.
Скажем — дорогой обед в ресторане, когда два старых хрыча и их помощники — руководители отделов, их правые и левые руки, а также помощники помощников…сколько-то пальцев на всех этих руках… словом — все счастливчики, участвовавшие в подготовке хорошей сделки и приглашённые теперь поподъедать крохи с корпоративных столов…
Вот как это бывает: кругом белоснежной твёрдости скатерти, и золочёный шрифт меню на ней. Они все — и руки, и пальцы, от самого большого до мизинца на дальнем краю стола — долго слушают, как два старых хрыча изливают почтения друг другу и вовсю звенят тонким хрусталём. Потом, наконец, официанты начинают обслуживание… нет, не так — вносят вереницы блюд, и когда одно оказывается напротив, между нетерпеливыми ножом и вилкой — он берёт в руку столовые приборы и отправляет в рот первый кусок…
Говорят, что преподносить публике кулинарные метафоры в качестве философских — самое последнее дело…
И что? Порой ненасытным дуракам только так и можно донести сложную мысль, — подумал Роберт Вокенен. — Просто подумайте и ответьте — и что дальше?
И если вы придете к выводу, что первым-вторым куском всё и ограничивается, ведь на торжественные корпоративные обеды приглашают не для того, чтобы вы скрежетали там вилкой и шумно капали себе соусом на галстук… — то вы будете правы!
Прелюдией обычно всё и заканчивается… и Роберт Вокенен уже и не припомнит, когда в последний раз подчищал тарелки на подобном обеде… Похоже, что он вообще ни разу в жизни не добирался и до половины — даже будучи молодым и голодным.
Потому как ощущения от любого кулинарного шедевра, на который на обоюдных радостях разорились старые хрычи — хороши только по первой паре глотков. И всякое такое восхитительно-лакомое в момент выноса в зал — после какой-то по счету манипуляции вилкой сводились к вполне обыденной тяжести в желудке, а то и самой банальной изжоге…
— Но значит ли это… — громко спросил пустую станцию Роберт Вокенен, и усмехнулся своей сегодняшней метафоричности, — значит ли это, что нет больше никакого смысла в посещении дорогих ресторанов? Да нет же… Напротив — именно подобные мероприятия и делают меня человеком, довольным своим положением… в отличии от просто человека, от жителя округа Мидллути, которому даже поездка в континентальном бусе — слишком дорого…
Так думал он, глядя на волнующийся вдалеке лес под ветром.
Прогулка… проветривание мозгов.
И в самом деле… почему нет?
Не будет в этом никакого ребячества — он ведь не собирается жечь костер в лесу и рисовать золой индейские полосы на лице. Не собирается выживать, отлавливая шляпой мальков из ручья. Это просто будет долгая спонтанная прогулка. Как если бы он гулял в национальном парке или по какому-нибудь раут-газону… только без всяких встречных-поперечных, таких же как он, проветривающих голову бизнесменов, с которыми утомительная вежливость требует постоянно раскланиваться.
Чем дольше он смотрел на лес, тем более притягательной казалась ему эта идея — идти туда, причём делать это немедленно, прямо как есть.
В конце концов, что я теряю? — уговаривал себя Роберт Вокенен. — Пара часов хорошего пешего хода мне не повредят. Да всё равно они будут гораздо приятнее той же пары часов в витрине этого стеклянного Мушиного Дома. В обществе слипшейся газеты и призрака старого хрыча Соренсета, незримо парящего за его плечом…
Он сверился с расписанием бусов.
Так и есть — единственный рейс, который его устраивал, проходил только к четырем вечера. А в пустой пыльной станции, в этой чёртовой дыре Мидллути, где нет и намека на хороший отель, эти несколько часов, разумеется, быстро превратятся в адову пытку — временем и скукой.
Он подозрительно посмотрел на небо, что плыло, покачиваясь — прямо над лесом. Там вроде клубились какие-то облака, солнце слабо просвечивало сквозь них, делая край неба сукровично-алым, но означает ли это близкий дождь, Роберт Вокенен так и не смог определить. В воздухе чувствовалась влага, но Роберт Вокенен постепенно склонил себя к мысли, что дождя не случиться… или же он пройдет стороной.
Поэтому, он совершил поступок, на первый взгляд непонятный большинству людей его статуса или даже абсурдный — надвинув шляпу пониже на лоб, он сошёл с асфальтовой заплаты перрона и неспешным шагом отправился в сторону леса… дав, правда, себе зарок тотчас повернуть назад, едва обещание небом дождя перестанет быть пустой угрозой.
И вот, всего через пару часов — стремительно и совершенно внезапно изменилось все!
Всего пару часов спустя Роберт Вокенен сидел в мокрой траве и, почти всхлипывая — слушал шуршащие, затихающие вдали шаги…
Ему было больше не до сложных метафор и аналогий — он едва дышал, взахлёб хватая ртом мокрый лесной воздух.
Это вовсе не фигура речи — сердце суматошно колотилось в груди… Оно и в самом деле прыгало там, словно намерено было с разбегу пробить размягченные всеобщей мокротой рёбра и выкатиться наружу — прямо в сырую затоптанную зелень.
Его руки были перепачканы землёй — до самых локтей.
Он едва-едва успел добраться до кромки леса — как оказалось на деле, этот лес окаймляла широкая полоса травы. Трава казалась стелющейся и безобидной только из-за большого расстояния, а на деле вымотала все его силы… И только ослиное упрямство Роберта Вокенена, которым он, кстати, гордился и от которого не собирался отказываться так легко — позволило ему достичь желаемой опушки и, переводя дыхание, недолго подержаться за влажные стволы… когда этот сумасшедший вдруг кинулся на него из зарослей.