Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 26)

Картофельный Боб увидел теперь — его бока и впрямь были облеплены заплатами люков, как тело старой ящерицы облеплено непомерно отросшей чешуей. За этими люками, в жестяной утробе Буса — что-то рокотало и вращалось, и бесновалась горячая механическая дрожь, запертая как в клетку решеткой охладителя… и хлестали вентиляторные лопасти, взбивая скукоженный воздух в скользкую масляно-газовую пену… и гудели, натягиваясь, металлические жилы… и давили в нужные стороны чёрные гидравлические мускулы — всё то, что дядюшка Чипс чинит, сам или вместе со своим Папашей, дядюшкой Робертом Уопортом Стрезаном, тёзкой Картофельного Боба, а теперь и его двойником…

Вблизи бус оказался куда страшнее, чем представлялось Картофельному Бобу.

Куда страшнее, чем даже тягач дядюшки Чипса.

Это был угрюмый механический исполин, недовольный тем, что ему пришлось сдержать свой неукротимый бег, ради такой мелкой занозы, как Картофельный Боб. Он и за человека-то его не посчитал — прокатился довольно далеко вперёд, с ног до головы окатив тяжёлым выхлопом. Им пришлось бежать по обочине, поспевая следом. Дядюшка Чипс тянул Картофельного Боба за рукав, а тот упирался. Он не понимал, что с ним такое происходит — теперь, вблизи, в этом Бусе не было ничего загадочного или притягательного.

Может быть, — мельком подумалось ему, — их с дядюшкой Чипсом обманули, и это — совсем другой Бус?

Ведь он явно сделан людьми из бренчащего и вращающегося железа, как он может быть Богом Шоссе из места «далеко-далеко»?

Картофельный Боб не успел додумать эту мысль до конца, и она канула прочь, испарившись из памяти, как всё недоделанное…

Бус жарко отдулся тормозами и встал окончательно, заехав одним колесом в мокрую зелень.

Дядюшка Чипс так сильно тянул за рукав, что Боб бежал следом, а не плелся как раньше, хотя чёрные туфли по-прежнему терзали ему ноги. Они с дядюшкой Чипсом пробежали вдоль всего длинного, заплатанного люками туловища Буса, и остановились у передней его части — там, где у любой рыбины находится жаберная крышка… И у Буса, как оказалось, была она же — целый пласт стекла сложился вдруг и сдвинулся в сторону, обнажив затемнённое нутро. Картофельный Боб заглянул в него, трепеща…

Сомнения его крепли с каждой секундой — там, внутри, восседал на высоком кресле тот же тучный человек, которого они с дядюшкой Чипсом видели… форменный жилет топорщился на его животе, козырек фуражки лаково блестел поверх чугунного лба… щека, обращённая к Картофельному Бобу, была тёмно-шафрановой, а руки тучного человека лежали на плетёном обруче, напоминающем ручку корзины лишь на первый взгляд.

Тучный человек повернул голову и посмотрел на Картофельного Боба в упор. Потом несколько раз качнул головой и наклонился к предмету из серебристой сетчатой ткани… похожему на кукурузный початок, но растущему на длинном шланге вместо стебля:

— Незапланированная остановка, — произнёс тучный человек, и голос его оказался таким же, как и у его Буса — низким и рокочущим. — Двадцать седьмая миля. Близ автомастерской федерального найма, участок Мидллути.

Он сделал Картофельному Бобу абсолютно непонятный знак рукой — словно поманил пальцем жирную муху и тут же прихлопнул её всей пятерней. Картофельный Боб оторопел и сник от такого. Он совсем не понимал, что от него хочет тучный человек. Он беспомощно оглянулся на дядюшку Чипса, и тот подсказал ему, одними губами:

«Проездная карта, Боб… Отдай ему карту…».

Картофельный Боб лишь хлопал глазами, впав в безнадежный ступор. Тучный человек сделал ужасное и злое лицо — оно всё разом пошло складками и морщинами — настойчиво показал Картофельному Бобу требовательно-пустую ладонь, а потом, убедившись, что Картофельный Боб продолжает стоять и пялиться — показал здоровенный, поросший рыжим волосом кулак дядюшке Чипсу.

Картофельный Боб втянул голову в плечи и затрепетал, как осина перед ураганом, но дядюшка Чипс совершенно не испугался тучного человека — он лишь расплылся в улыбке навстречу его яростной гримасе, и тучный человек беззвучно сплюнул в сердцах, и снова сменил кулак на требовательную ладонь, второй ладонью предостерегающе накрыв сверху сетчатый початок на стебле-шланге, в который перед этим говорил.

Дядюшка Чипс похлопал Картофельного Боба по плечу и с трудом отстранил его — протиснулся мимо внутрь Буса, мимоходом выудив из кармана на груди Боба кусок картона, на котором, оказывается, был нарисован старший дядюшка Стрезан, но нарисован был так плохо, что был только слегка похож.

Дядюшка Чипс помахал этой картонкой перед лицом тучного человека, и тот выдохнул, наконец — с явным, как показалось Картофельному Бобу, облегчением. Потом тучный человек сграбастал картонку и забрал её себе — придирчиво осмотрел, перевернув её и той, и этой стороной… Наконец, он громко сообщил кукурузному початку:

— Федеральная проездная льгота. Номер… два… пять… два… восемь… семь… восемь… два… Систел… Мидллути… Роберт Уопорт Стрезан. Автомеханик федерального найма… Садится в купе третьего класса… Следует до… — он сделал страшное лицо в сторону Картофельного Боба, но дядюшка Чипс сказал: «Пристоун» быстрее, чем тот успел опять перепугаться… — до Пристоуна, с заходом в Систел…

Он склонил голову набок, словно ожидая, что кукурузный початок ему ответит, и у Картофельного Боба глаза полезли на лоб, когда произошло именно так.

Слов он не разобрал — сплошной прерывистый шорох, словно рот у ответившего был набит соломой.

Этот початок и не мог быть настоящим растением, что питается водой и солнцем — в его шорохе проскальзывали механические ноты, слишком грубые и чужие, чтобы слух Картофельного Боба смог их различить. Он представил себе, как должно шуршать такое поле под ветром — частые сетчатые головки, гофрированные шланги стеблей, запах горячей изоляции в мёртвых листьях… — и похолодел нутром.

Тучного человека, напротив, этот механический шелест вполне успокоил — он облегченно кашлянул, сказал початку «понял вас» и вдруг испортил карточку, проколов её насквозь каким-то чудовищного вида приспособлением. После чего он сунул карточку Картофельному Бобу, а тот, огорчённо повертев ее в руках и посокрушавшись над видом выбитых дыр, попытался вернуть карточку дядюшке Чипсу.

Тот отрицательно покачал головой и показал жестом оставить карточку у себя.

— Ладно… — ответил ему тучный человек и небрежно отогнул шланг-стебель с початком в сторону таким движением, будто ломал ветку, мешающую пройти… — Дело сделано! Учти, малой, я больше не твой должник… И, наверное, ещё лет двадцать мне им не бывать, а? То-то же… Уф!..

Он вытер раскрасневшееся лицо тыльной стороной ладони.

— Бог ты мой… ну и копна у тебя на голове, приятель… — сказал он, в упор разглядывая Картофельного Боба. — Просто какой-то куст, а не голова. Эй, Чипси… — сказал он, повышая голос. — Пусть он так и сидит в шляпе. Пусть даже не думает её снимать. Не дай бог, его заметит кто-нибудь из пассажиров первого класса и накатает жалобу… Мне в жизни не поверят, что это — автомеханик…

— Спокойно, Туки! — сказал ему дядюшка Чипс. — Все схвачено, перестань дёргаться.

— Ты меня слышал, приятель? — сказал Туки, всё никак не успокаиваясь.

Он обращался теперь к Картофельному Бобу, и тот втянул голову в плечи.

— Оставайся в шляпе, понял? Не снимай её даже в своём купе. Нечего тебе трясти этаким кустом! Пусть хоть небо над тобой горит — шляпа должна быть на башке, ты понял?

— А ну-ка, брось, Туки! — сказал дядюшка Чипс. — Не пугай его. Я первый раз в жизни собираюсь сделать настоящее хорошее дело, это тебе не гайки крутить. Не дави на него, понял? Иначе, клянусь — на твоём маршруте появится ещё один Сороп. Твой персональный Сороп, Туки…

— Ладно, Чипси… — тучный человек вздохнул и вроде бы чуть расслабился, ещё больше от этого погрузнев. — Если ты меня просишь от имени всех Стрезанов — тогда ладно… Пусть только не снимает шляпу с башки, договорились?

— Договорились! — кивнул ему дядюшка Чипс.

— Чего стоишь, приятель? — напустился тучный человек на Картофельного Боба. — Давай, шевели туфлями, забирайся сюда!

Он несколько раз приглашающе заграбастал воздух лапищей, и Картофельного Боба словно затянуло внутрь.

Он промахнулся туфлями мимо высоких ступенек и едва не сверзился обратно на обочину — дядюшка Чипс сноровисто подхватил его под поясницу, и придерживал так, пока тот не вскарабкался до самого верха.

Едва они одолели ступени — тучный дядюшка Туки снова сделался раздражённым. Пробурчав Картофельному Бобу что-то непонятное, он нажал на один из выступов еще одной полупрозрачной стены, и та разделилась надвое и отошла в сторону, распахнув перед ними утробу основного туловища Буса… длинного и темного.

Там светились тусклые, но казавшиеся какими-то плотными зелёные огни — и, подсвеченный ими, пронизывал всё туловище Буса, от стеклянной головы вдаль, вдаль… до самой кормы… неширокий, даже тесный коридор. Слева и справа тянулись, заходя краями друг на друга мягкие овальные заплаты дверей. Их было очень много — словно ласточкиных нор на глиняном обрыве.

Если это и были норы для людей, едущих «далеко-далеко», то они, должно быть, источили всё нутро Буса — от одного бока, до другого.

Не мудрено, — подумалось Картофельному Бобу, — что Бусы так часто болеют.