Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 8 (страница 46)

Там, куда я смотрел… за небольшим холмом, примерно в трехстах метрах ниже по течению, новгородцы припрятали тюфяк.

Честно, я не понимал за каким хером его поставили отдельно от остальных. Ну не верил я, что кто-то из новгородцев просчитал меня настолько, что подготовил такую ловушку заранее.

Тем временем орудийный расчет врага действовал быстро, явно подгоняемый кем-то очень умелым. И этот «кто-то» стоял чуть поодаль, кутаясь в темный плащ. На миг мне показалось, что это был тот самый незнакомец, но так ли это я не успел понять.

— БАХ! — мир вокруг меня взорвался. Воины, что стояли впереди меня, слетели в воду… а дерево плота под моими ногами разлетелось в разные стороны.

Но самое страшное случилось секундой позже. Буран… заряд каменного дроба, предназначавшейся мне, угодил в него. Мой конь, мой верный друг, издал звук, от которого у меня внутри всё заледенело. Это не было ржанием. Это был почти человеческий крик существа, не понимающего за что ему такая мука. Буран завалился на бок, его огромная туша, ставшая вдруг непомерно плотной, накренила остатки плота. Крепления окончательно лопнули, и бревна начали расползаться под нами, как пальцы умирающего.

В ту же секунду в лицо ударил веер колючей щепы, ударная волна подхватила меня, словно пушинку, и швырнула спиной на оставшиеся бревна.

Последнее, что я услышал, прежде чем уйти под воду, был отчаянный, вопль Семёна:

— ЛЁВА-А-А!

В этом крике было столько страха, что я на мгновение забыл о собственной опасности. Но стоило мне приземлиться затылком о бревно, так я позабыл обо всём на свете.

Я начал тонуть. Доспехи, которые я так долго сам правил в кузне, превратилась в капкан, тянущий меня на дно. Пальцы судорожно рванули ремешок шлема — тот поддался не сразу, но когда железо соскользнуло с головы, стало чуть легче. Следом во тьму ушли сапоги, полные воды.

Вдруг чья-то рука поймала меня и вытянула на поверхность. Лица я не узнал, но в тот момент я был готов поклясться этому незнакомцу в вечной дружбе.

Я вынырнул на поверхность, жадно хватая ртом воздух, перемешанный с брызгами.

— Спасибо, — сумел сказать я, и увидел, как рядом барахтался Буран. Раненый конь в предсмертной агонии пытался зацепиться копытом за обломок плота, и в его глазах, полных безумного страха, я увидел собственное отражение. Он рванулся ко мне, ища спасения, и ударил мощным крупом по бревну, за которое я держался. Меня отбросило в сторону.

Воина, что меня спас, откинуло в сторону, но мне стало резко не до него.

Я понял, что дела у меня совсем плохи. Мои ноги запутались в пеньковой веревке, соединявшей бревна плота. Огромный кусок дерева, уходя на дно, начал утягивать меня за собой. Паника, эта холодная тварь, вцепилась мне в горло. Я рванулся вверх, но путы держали крепко.

Рука сама нащупала кинжал на поясе. Вода жгла ноздри, но я сумел нащупать натянувшуюся веревку. Один резкий взмах, и сталь перерезала пеньку, как гнилую нитку. Но это ещё было не всё. Я попробовал всплыть, но тяжелые доспехи утягивали меня вниз.

— «СУКА! — мысленно выругался я. — НЕ ХОЧУ СДОХГНУТЬ ТАК!»

Перехватив кинжал, я срезал ремни кирасы, наручей… уверен, пока это делал, я оставил на своём теле несколько немаленьких ран. Но у меня получилось. И сняв в конце пояс, но вытащив саблю, я поплыл на поверхность.

Лёгкие жгло, и начались спазмы в горле, желая сделать вздох.

И собрав последние силы, я рванулся к свету, но не в конце пути… а пробивающемуся сквозь толщу мутной воды.

Вынырнув, я едва не закричал от боли в легких. Рядом проплывало одинокое бревно, и я вцепился в него мертвой хваткой.

Течением Шелони меня несло вниз, мимо сражающихся людей, мимо перевернутых плотов и плывущих трупов. Я греб одной рукой, второй крепко сжимая саблю, стараясь направить свое импровизированное судно к вражескому берегу… возвращаться назад смысла не было, течение всё равно не пустило бы.

Когда мои колени наконец коснулись глинистого дна, я не сразу поверил в свое спасение. Выползал на четвереньках, отплевываясь от речной воды и грязи. Каждое движение давалось с неимоверным трудом. Я завалился набок, жадно ловя ртом воздух.

— Живой, — с хипом сказал я.

Придя в себя через несколько минут, я поднялся на ноги. Грязный, мокрый до нитки, без шлема и сапог, но, слава Богу, при сабле.

Оглядевшись, понял, что меня отнесло прилично. Основная бойня кипела метрах в шестистах выше по течению.

Только небольшой холм возвышался впереди, тот самый, с которого по мне влупили из тюфяка. Но там уже никого не было.

Вдруг я услышал шорох справа. Я замер, припав к земле и стараясь не дышать. Из кустов вывалились двое в стёганках, сжимающие в руках топоры на длинных топорищах. За ними, чуть поодаль, шел третий. Он выглядел посерьёзнее. На плечах поблескивала кольчуга, а в руках он уверенно держал короткое копьё с широким листовидным наконечником.

И, к сожалению, они заметили меня.

Внутренний голос услужливо подсказал, что передо мной не воины, а перепуганные мужики. По крайней мере двое из них. Они стояли слишком широко, чересчур сильно сжимали топорища, а их глаза бегали, пытаясь уцепиться хоть за что-то, кроме моей сабли. Но их было трое.

Первым сорвался копейщик. Он выкрикнул что-то нечленораздельное и сделал длинный выпад, надеясь проткнуть мне живот. Я ждал этого. Короткое движение кистью, и саблей я отбил наконечник в сторону. Копейщик по инерции шагнул вперёд, и я подался ему навстречу, сокращая дистанцию, которая сделала его оружие неопасным. Я не стал ждать и ударил эфесом, а затем и клинком навскидку. Сабля с противным хрустом вошла ему точно в переносицу.

— Аааа, — закричал он. — Мамааа…

Парень охнул, выронил копьё и обеими руками схватился за лицо, из-под пальцев мгновенно брызнула кровь. Я хотел было довершить начатое, но справа уже летел топор.

Удар был размашистым. Я б даже сказал глупым… Сверху-вниз… так дрова колют, а не против врагов сражаются. Я успел дернуться в сторону, скользя по размокшей глине. Топор прошел вскользь, зацепив левое плечо. Кольчуга сдержала лезвие, не дала разрубить плоть, но тупая сила удара оказалась такой, что у меня в глазах потемнело, а боль мгновенно прошила всё тело до самых рёбер. Стиснув зубы, я развернулся на пятке и вложил весь вес в рубящий удар. Клинок с мерзким чавканьем вошел топорщику в основание шеи, прямо над ключицей.

Послышался отчетливый треск ломаемой кости. Мужик завалился набок, а я на долю секунды замер, глядя на третьего. Тот медлил. Последний топорщик видел, как за несколько секунд два его товарища превратились в куски мяса, и эта заминка стала для него роковой.

Я рванул саблю из раны, чувствуя, как горячая кровь брызнула мне на кисть. Сделал резкое обманное движение влево, заставив врага поднять топор для защиты головы, а сам, провалившись вниз, полоснул его по незащищенному бедру. Лезвие рассекло штанину и вошло в мышцу. Мужик взвыл и рухнул на колени, выронив оружие.

Но копейщик… этот оказался живучим гадом. Утерев кровь с разбитого в хлам лица, он снова перехватил своё копьё. Теперь он действовал осторожнее… не бросался всем телом, а делал короткие, жалящие тычки, пытаясь достать меня в пах или живот. Я парировал один удар, второй, чувствуя, как усталость наваливается на меня. Река вытянула из меня много сил.

На четвертом выпаде я чуть запоздал. Наконечник копья с визгом скользнул по кольчатым звеньям на бедре и, найдя щель, глубоко вспорол ногу чуть выше колена.

— Сука, — прорычал я, припав на ногу.

Он кинулся на меня, и… поскользнулся. Я воспользовался этим, перехватив древко копья левой рукой, дернул на себя с такой силой, что копейщик полетел вперед, теряя равновесие. Моя сабля, описав короткую дугу, вошла ему точно в горло.

Он захрипел, пуская кровавые пузыри, и осев на землю затих. Я отступил на шаг, чувствуя, как раненая нога начинает гореть, а по голени течет кровь.

Тем не менее оставлять за спиной врагов я не собирался. И тяжело дыша, посмотрел на последнего топорщика. Тот пытался ползти прочь, оставляя за собой багровый след на примятой траве. Никакого сострадания, никакой глупой жалости у меня в голове не было. Я догнал и одним движением прекратил его жизнь.

Потом вернулся к копейщику и, опустившись на колено, запрокинул кольчугу и начал рвать льняные лоскуты ткани.

Оказалось, что перевязать самого себя, когда тебя трясет, задача не из простых. Я рвал ткань на широкие полосы, зубами помогая себе делать надрезы. Моя кровь текла, пропитывая штанину, но я успел заметить, что фонтана нет, а значит, артерию не задел. Просто глубокая, рваная дыра.

Я туго перетянул бедро выше раны куском ткани, затем наложил двойной слой на саму дыру и затянул узел.

Вдруг где-то неподалеку раздался лязг кольчуги и быстрые шаги. Я тут же дернулся, вскидывая саблю и пытаясь подняться, готовый дорого продать свою жизнь. Но из тумана вынырнуло знакомое лицо. Григорий.

Увидев меня, он на мгновение замер. И на моих глазах ярость на его лице сменяется чистым облегчением.

— Отец, — прохрипел я, очень радуясь видеть этого человека… здесь передом мной.

— Слава Богу, живой! — сказал он, подлетев ко мне. Григорий подхватил меня и обнял так, что хрустнули ребра.

— Цел? — серьёзно спросил он.