Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 8 (страница 43)
— Не торопись выгружать орудия из телег, — приказал я, наклоняясь к нему. — Сделаем это, когда стемнеет. Чтобы ни одна душа на том берегу не разглядела, что мы притащили.
Ратмир бросил быстрый взгляд за реку, оценивая дистанцию, и язвительно усмехнулся в бороду.
— Они слишком близко, боярин. Разглядят, если не ослепли вконец.
— Вот именно, — я ухмыльнулся в ответ. — Нам ничего не будет стоить завтра поутру разбудить их как следует. Пусть думают, что это простые телеги с фуражом. Только сделай так, чтобы пушки находились до последнего момента за пределами их видимости.
Ратмир коротко кивнул, его глаза блеснули пониманием.
— Я понял, сделаю, — сказал он.
Когда мой шатёр наконец раскинули на ровном пятачке сухого дёрна, я сразу же созвал военный совет…
Воеводы собрались вокруг грубо сколоченного стола, на котором я разложил карту. Я начал доклад, который согласовал с Холмским, Пронским и Бледным. А то, что было сейчас, уже доведение информации до масс.
— Поутру мы построимся вдоль реки, — начал я, обводя собравшихся тяжелым взглядом. — И под прикрытием орудий начнем переправу. Прямо в лоб. Не разделяя сил. Никакого хитрого флангового маневра.
Боярин, стоявший неподалёку от меня, скрестил руки на груди и недоверчиво покачал головой.
— В лоб? Через воду? Под их стрелами? Много людей погибнет с нашей стороны.
— Они не смогут, отступят от берега после первого же залпа, — уверенно возразил я, опираясь ладонями о стол. — Они просто испугаются. Расстояние здесь такое, что любой их лучник достанет до воды, это правда…
Я сунул руку в кожаный кошель на поясе и достал из него горсть чугунных шариков. Каждый не больше сантиметра в диаметре. Я разжал ладонь и высыпал их на карту с сухим стуком.
— Смотрите. В одном выстреле больше семидесяти таких шариков, — я обвел воевод взглядом. — У нас двадцать орудий, которые за несколько ударов сердца выплюнут по семьдесят штук картечи, это тысяча четыреста смертельных кусков металла, летящих плотной стеной. Прибавьте к этому ещё стрелы и болты наших лучников. — Я сделал паузу. — Вы представляете, что произойдет всего за минуту с первыми рядами противника? От них останется кровавое месиво. Они совершили ужаснейшую ошибку, выстроившись так близко к берегу, и мы этой ошибкой воспользуемся.
— Более того, — выступил князь Бледный. — Мы специально начнём спускать плоты под их огнём. Они выстроятся у берега, и тогда мы ударим по ним.
В шатре повисла плотная тишина. Воеводы переглядывались и споров не был от слова совсем.
Вскоре воины отправились в лес рубить бревна для плотов. Тем временем легкая конница разъехалась рыскать вдоль берега в поисках бродов, по которым враг мог бы ударить нам в спину или обойти с флангов. Я лично распорядился о выставлении усиленных караулов.
Обустройство военного лагеря в пятнадцатом веке — это зрелище похлеще любого современного логистического кошмара. К слову, обоз тянулся в лагерь до наступления сумерек. Но даже так поляна была усеяна людьми лошадьми и скотом.
Место вокруг командирского шатра обросло охраной, десятками самых надежных воинов из моей дружины. Рядом ставились шатры знатных бояр, воевод и дьяков, отвечающих за казну и провиант.
Пехота и ополчение обустраивались проще. Никаких комфортных палаток. В ход шло все, нарубленный лапник, связанные ветки, куски рогожи, снятые с телег. Зачастую просто спали под открытым небом, завернувшись в плащи, сбиваясь в кучи вокруг костров ради тепла. Костры, к слову, жгли нещадно, лес вокруг лагеря исчезал на глазах, превращаясь в дрова для варки каши и обогрева тысяч людей.
Особая забота — лошади. Конница и обоз требовали невероятного количества фуража. Коней сгоняли в огромные табуны на отведенные пастбища, за которыми зорко следили специальные табунщики. Лошадей треножили или привязывали к вбитым в землю кольям, чтобы не разбрелись. Запах навоза, конского пота и дешевой похлебки сливался в единый, непередаваемый аромат военного лагеря, который въедался в одежду и волосы. Обозные телеги ставились по периметру, образуя импровизированный вал, или «гуляй-город», за которым, в случае внезапного налета, можно было укрыться лучникам и арбалетчикам. По краям лагеря обязательно рыли отхожие места, глубокие траншеи, которые засыпали землей по мере заполнения, чтобы не разводить заразу.
А с противоположного берега доносились крики противников.
Новгородцы, стоявшие на противоположном берегу, расхаживали вдоль кромки воды и орали во всю глотку всякую мерзость. У меня перед глазами сразу всплыла физиономия Патрикеева. Точно так же он сидел на другом берегу Москвы-реки, кривлялся и похвалялся тем, что предал клятву. Ничего не меняется.
В какой-то момент, когда очередной знатный боярчонок в богатой шубе вылез вперед и завел визгливую песню о том, что Мария Борисовна шлюха, а мы все цепные псы, идущие на поводке у бабы, и потому недостойны ни чести, ни уважения, у меня внутри все закипело. Рука сама собой дернулась к арбалету.
Мелькнула мысль приказать выкатить одну пушку прямо сейчас и всадить по нему. Но я сдержался.
— Семён! — подозвал я к себе сотника. — Возьми десяток крепких парней. Отгоните наших от берега. И скажи всем полковым головам, просить людей не поддаваться на эти вопли. Завтра они будут захлебываться собственной кровью, а не орать.
Семён ухмыльнулся в бороду и пошел выполнять приказ.
Наступила ночь, но уснуть не получалось. Я ворочался с боку на бок на узкой походной лежанке, слушая далекий лай собак и перекличку часовых.
А где-то за полночь меня бесцеремонно растолкал Богдан.
— Боярин, просыпайся, — пробасил он.
— Что там? — спросил я, натягивая на плечи подбитый мехом кафтан.
— В лесу, выше по течению, наши разъезды заметили движение. Сюда движется конный вражеский отряд.
Я вылетел из шатра, на ходу застегивая пояс.
— Буди Бледного сюда! И быстро!
Ярослав и Андрей Федорович появились через пару минут, оба сонные, но уже облаченные в доспехи.
— Андрей Федорович, — обратился я к тестю, — бери две тысячи конницы. Выдвигайтесь к лесу. Если это засада — разбейте. Если пытаются зайти в тыл — перехватите.
Они умчались в ночную темень, и нет ничего в такие минуты хуже, чем просто ждать. Я мерил шагами пространство перед шатром, прислушиваясь к звукам со стороны леса. Но звуков боя не было.
Бледный вернулся спустя пару часов, когда небо на востоке начало едва заметно сереть.
— Были там они, Дмитрий Григорьевич, — спешиваясь доложил он. — Следы копыт свежие, но в бой не вступили. Как только мы приблизились, они развернулись и ушли вглубь леса. Пересекли Шелонь через дальний брод, верстах в пяти отсюда. Видно, просто прощупывали нашу готовность.
Я кивнул. Войско к этому моменту уже было построено. Люди были подняты по тревоге, и готовы отразить ночную атаку.
Смысла ложиться спать больше не было. И несмотря на бессонную ночь, план форсирования Шелони я отменять не собирался.
А значит, будет бой.
Глава 18
На вражеском берегу уже вовсю кипела жизнь. Новгородцы выстроились длинной, неровной линией.
Я отчетливо различал целые отряды откровенного мужичья. Смерды сжимали в огрубевших руках заостренные колья, топоры на длинных топорищах и обычные крестьянские деревянные вилы. Чуть позади виднелись более слаженные коробки городского ополчения в кольчугах и стёганках.
Новгородские воеводы расположили у самой кромки воды, вдоль всего нашего предполагаемого пути переправы, сплошную стена лучников. А между ними, к моему удивлению, виднелись тюфяки. Я смог их насчитать семнадцать штук и мне совершенно не хотелось подставлять своих людей под их залп.
Задумка врага читалась с первого взгляда: они планировали подпустить нас до середины реки, а затем в упор расстрелять из всего что у них есть.
Я услышал, что ко мне кто-то подходит со спины, и обернувшись увидел князя Бледного. Он остановился по левую руку, окинул взглядом вражеский берег, и сплюнул под ноги.
— Гляди туда, Митрий, — произнес тесть, указывая пальцем поверх голов новгородского авангарда. — Видишь?
Я присмотрелся. Далеко за спинами пешцев и стрелков, почти у самой кромки леса, поблескивал металл.
— Вижу, — скривившись ответил я, увидев закованную в доспехи конницу.
— Ливонские нехристи, — скривившись сказал тесть.
Честно, вот этих тварей я одновременно опасался
Вера в то, что действия совершаются «во имя Бога», оправдывала крайнюю жестокость по отношению к «неверным» или еретикам. И при этом эти «просвещённые» нелюди могли оправдать такой вопиющий ужас, как каннибализм. Любава… царствие ей небесное, рассказывала мне о том, как при осаде Маарры (1098 год) во время Первого крестового похода, происходили массовые случаи каннибализма среди крестоносцев. Из-за острого голода некоторые из них поедали трупы мусульман, варили взрослых в котлах, а детей насаждали на вертела. Или как при захвате городов часто происходили массовые убийства, грабежи и изнасилования. Например, при взятии Иерусалима в 1099 году крестоносцы вырезали целые семьи, жгли иудеев в их храмах, разрушали и грабили святые места мусульман.