Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 9)

— Ну, давай смотреть, — сказал я деловым тоном, стараясь не выдать удивления от произошедшей перемены в их отношениях. — Мне нужно проверить швы.

Я откинул одеяло. И Олена послушно вытянула ноги, слегка приподнялась, чтобы я снял бинты.

— Я могу вытащить нитки сегодня, — сказал я, внимательно осматривая рубец. Края схватились намертво, воспаления не было. — Или же завтра утром. Как скажешь.

Олена задумалась на секунду, глядя мне в глаза.

— Это больно? — спросила она с детской непосредственностью.

— Нет, — соврал я, не моргнув глазом. — Скорее, неприятно.

Она вздохнула, собираясь с духом.

— Тогда давай сейчас. Чего тянуть?

Я кивнул, накрыл её одеялом, и быстро сбегал на второй этаж за своим инструментом. Пинцет, маленькие ножнички, спирт, и вернувшись назад я обильно смочил швы спиртом.

— Это чтобы нитки размокли и лучше выходили, — пояснил я. — Ну и чтоб заразы не было.

Я подцепил пинцетом узелок, чуть приподнял его и чикнул ножницами. Олена дернулась и зашипела.

— Больно! — в её голосе было больше возмущения, чем реальной муки. Я усмехнулся, не отрываясь от дела.

— А ты чего ждала? Что я силой мысли их испарю? — я потянул за узелок, вытягивая нить. — Потерпи немного. Их всего ничего у тебя. Три шва, это ерунда.

Она кривилась, закусывала губу, но терпела. Я же старался работать быстро. Чик… и вторая нитка на салфетке. Чик… третья.

— Ну, вот и всё, — выдохнул я через минуту, протирая место операции чистой тряпицей.

На бедре остался тонкий, ровный розовый шрамик.

— Красота, — сказал я. Но немного подумав, я решил наложить легкую повязку. — Это чтобы дырочки от ниток бельё кровью не пачкали, — пояснил я, завязывая узел. — Но к утру они затянутся.

Я поднялся, собирая инструменты. И в этот момент Олена глубоко вдохнула и… закашлялась. Глухо, тяжело, с хрипом.

— Кха-кха… кха…

Я нахмурился.

— Ну вот, — покачал я головой, — а я тебя уже выписывать хотел, к родителям отправлять. — Она попыталась улыбнуться сквозь кашель, и я заметил тень сожаления на её лице. Словно она расстроилась не из-за кашля, а из-за того, что собирался домой ее отправить. Поэтому добавил. — Шутка. Об отправке домой ещё речи нет. — Она кивнула, и на её лице легко читалось облегчение. Тем временем, я продолжил осмотр. — Дай-ка послушаю, — после чего, не дав ей сообразить, что буду делать дальше, прижал ухо к её груди через тонкую рубашку.

— «Булькает, — про себя отметил я. — Конечно меньше, чем вчера, но хрипы всё еще есть, особенно в нижней доле».

— Нува скоро принесет тебе травяной взвар, — сказал я. — Пить горячим. А паром дышать мы завтра будем, сутра пораньше. Сегодня на ночь не стоит, а то разгоним мокроту, всю ночь кашлять будешь, не уснешь.

Потом я собрал свои железки в чехол.

— Спасибо тебе, Митрий… — тихо произнесла она мне в спину, снова назвав меня детским именем. — Я обернулся. — И прости меня, — продолжила она дрожащим голосом, — что вела себя в последнее время, как дура полная. Я просто…

Она замялась, подбирая слова, но я не дал ей договорить. Мне не нужны были извинения за чувства. Это было лишним.

— Я понял, — мягко прервал я её. — И всё понимаю, Олена. Не бери в голову.

Я взялся за ручку двери.

— Поправляйся. Тебе силы нужны.

Выйдя в коридор, я прислонился спиной к прохладным бревнам стены и выдохнул. Женщины…

Потянулись недели, похожие одна на другую. И вроде бы жизнь в Курмыше стала устаканиваться.

Олена шла на поправку удивительно быстро. Вернее, если быть честным, она уже была здорова. Швы сняты, рубец на бедре побелел и почти исчез, а о том страшном кашле, что сотрясал её грудную клетку, я уже и позабыл. Вот только возвращаться к родителям она не торопилась.

И ладно бы только она. Самое удивительное, что Алёна сама просила пока не гнать девушку домой.

— Пусть поживёт ещё, Дима, — говорила жена. — Артём всё равно целыми днями в кузне пропадает, мать её по хозяйству зашивается, а тут она под присмотром, да и мне веселее. Нува, хоть и старательная, а поговорить с ней по душам сложно, всё по-своему, по-басурмански мыслит. А с Оленой мы, считай, подругами стали.

Я в эти женские дела лезть не стал, махнул рукой. Хотят секретничать, на здоровье, лишь бы меня не трогали. На ужинах Олена теперь сидела с нами, и я замечал, что той болезненной, щенячьей влюблённости в её взгляде поубавилось. И это меня примеряло с её нахождением здесь.

Видимо, Алёна сумела найти правильные слова. Или просто женская солидарность оказалась сильнее ревности.

В один из таких вечеров Алёна напомнила мне про Инес. И на миг появилась шальная мысль сказать супруге, чтобы она сама подумала, как помочь кастилианке, раз уж у неё так хорошо получается устраивать судьбы «сирых и убогих». Но, представив, что жена решит привести в наш дом ещё и её, я содрогнулся.

Олена, Алёна… Если к этому цветнику добавится ещё и взрывоопасная испанка с её гонором, мой терем превратится в пороховую бочку. Чего я вообще не хотел.

Но случай представился сам собой.

Я возвращался из кузницы, весь прокопчённый и злой (новая плавка опять пошла не по плану и шлак забил летку), когда нос к носу столкнулся с Инес. Она шла от строящегося храма, аккуратно ступая по притоптанному снегу. В руках у неё была пустая корзинка. Видимо, опять носила еду Варлааму. Наш игумен любил поесть, но готовить не умел категорически.

— Здравствуй, Инес, — я остановился, преграждая ей путь.

Она вскинула голову.

— Здравствуй, господин Дмитрий.

— Раз уж встретились, — я решил не тянуть кота за хвост. — Скажи, Инес, чем я могу тебе помочь? Ты живёшь у Варлаама, но это не может продолжаться вечно. В монастырь, я так понял, ты не собираешься. — Это я узнал от Варлаама. Инес так и не подошла к нему с такой просьбой, что значило, что она передумала или вообще сказала это чтобы разжалобить женщин.

Она посмотрела на меня.

— Возьми меня, как и Нуву, в служанки, — выдала она тут же, словно ждала этого вопроса.

Меня даже передёрнуло.

— Об этом не может быть и речи, — ответил я резко, не раздумывая ни секунды.

Инес замерла. Видимо, не ожидала такого отпора.

— Почему? Я умею шить, могу присматривать за домом…

— Потому что мой дом — не постоялый двор для всех девиц, которых потрепала жизнь, — отрезал я, стараясь говорить жёстко, чтобы до неё дошло раз и навсегда. — Нува, другое дело. Она… проще. А ты принесёшь смуту.

Она поджала губы, но промолчала.

— Я могу помочь тебе поискать кого-то в мужья, — предложил я. — Среди моих дружинников есть достойные воины и хозяйство у них крепкое. Или среди ремесленников. Но, давай честно, Инес… учитывая, кем ты была у мурзы Барая, рассчитывать на «хорошие» варианты, вроде боярских сыновей или богатых купцов, не стоит. Здесь, на Руси, к этому относятся строго.

Она горько усмехнулась.

— Я знаю это. Я не глупая.

— Тогда решай. В монастырь ты, как я понял, уже передумала?

— Передумала, — кивнула она. — Тогда возьми меня к себе в ученицы.

Я аж поперхнулся воздухом.

— Чего?

— В ученицы, — упрямо повторила она. — Я обучена грамоте, правда, на кастильском. И латынь я тоже знаю и вашему языку смогу научиться. Также я умею считать. Я не боюсь крови, видела её достаточно. И уж точно не глупее твоих учеников. Фёдор хороший парень, но тугодум. Матвей рукастый, но простой. А про Антона, который бледнеет от вида простого нарыва, я вообще молчу.

Я смотрел на неё, пытаясь понять блефует она или нет.

— То есть вариант с браком ты не рассматриваешь? — уточнил я.

— Нет… — она отвела взгляд. — Вернее, если только на тебе. Но ты уже занят…

Я закатил глаза, театрально взмолившись в серое небо:

— О, Боже… И за что мне всё это?