Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 8)

— На моей родине, — вдруг произнесла она с акцентом, разливая травяной отвар по кружкам. — Муж может иметь много жён и им приходится уживаться.

Она протянула одну кружку опешившей Алёне, а вторую поставила на столик у кровати Олены.

— Сильный воин, много жён, — невозмутимо продолжила Нува. — Много жён, много сильных детей. Сильные дети, сильный род. Большой клан.

Алёна, которая всё ещё сжимала кулаки, моргнула.

— Нува, — выдохнула она, пытаясь вернуть себе самообладание. — У нас так не принято. Мы православные. Одна жена, один муж. Перед Богом и людьми. Разве Варлаам тебе этого не говорил? Он же учит тебя нашей вере.

Африканка пожала плечами. Движение вышло таким естественным и одновременно чужеродным в этом русском тереме.

— Говорил, — кивнула она. — Он вообще много чего говорил. Как жить, что носить, что делать и как думать. Я чувствовать себя не свободной. Но не цепями на руках, как в Орде… А головой. Верой. — Она постучала длинным пальцем по своему виску. — Здесь цепи, — сказала она.

Алёна нахмурилась. Богохульство в исполнении вчерашней язычницы звучало дико, но спорить с ней сейчас не было сил.

— К чему ты вообще об этом заговорила? — устало спросила она. Гнев начал отступать.

Нува повернулась к кровати и посмотрела на Олену долгим, внимательным взглядом.

— Кого любить, а кого нет — сердцу не прикажешь, — повторила она слова Олены, но на свой лад. — Это правда. — И тут Нува, выдала то, от чего у обеих русских женщин челюсти, фигурально выражаясь, встретились с полом. — И мне тоже люб господин, — спокойно произнесла она. — Он сильный. Он добрый. Он спас меня. Он пахнет как… как горячий ветер в саванне.

Алёна поперхнулась чаем. Олена распахнула глаза так широко, что это бы выглядело комично, не будь ситуация такой странной.

— Но я же не лезу к нему в койку? — продолжила Нува ровным голосом, словно говорила о погоде или о том, что надо бы подмести пол. — Он рядом. Я вижу его. Он заботится обо мне. Я служу ему. И мне этого достаточно. Любить, это не всегда брать. Иногда это просто быть рядом.

Сказав это, она взяла пустой поднос, коротко поклонилась обеим ошарашенным женщинам и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

В светличной повисла тишина.

Алёна медленно поставила кружку на стол. Посмотрела на дверь, за которой скрылась Нува. Потом перевела взгляд на Олену, которая всё ещё сидела с открытым ртом.

— Слушай, — проговорила Алёна, и в голосе её промелькнула нервная смешинка. — А есть вообще в этом городе бабы, которым мой муж безразличен, а? Может, хоть бабка Агафья старая? Или коза чья-нибудь?

Олена сначала моргала, не понимая реакции. Потом уголок её рта дернулся. Потом ещё раз. И вдруг она фыркнула.

— Не знаю, госпожа… — хихикнула она, морщась от боли в боку, но не переставая улыбаться. — Козу не спрашивала…

И через секунду они обе, дочь князя и простолюдинка, рассмеялись. И на этом война закончилась, так и не начавшись…

В то время, пока Олена и Алёна выясняли отношения, я стоял перед горном, наблюдая, как Доброслав и Артём готовятся к очередной попытке.

— Значит так, — произнёс я, перекрывая гул огня. — Вспоминаем, где ошиблись в прошлый раз. Глина крошится, когда металл остывает и сжимается. Сердечник рвёт изнутри.

Артём кивнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Так-то оно так, Дмитрий. Только как её, глину-то, мягче сделать, чтоб она не камнем стояла, а подавалась?

— Песок, — отрезал я. — Больше песка. И… солома. Мелкая, рубленая солома в замес. Она выгорит при заливке, даст пористость. И когда бронза начнет сжимать сердечник, он просто схлопнется внутрь, а не разорвёт форму.

И мы снова плавили бронзу, щедро добавляя олово для тягучести. Я внимательно следил за цветом расплава, ведь первая попытка сегодня была уже запорота. Снова… Сердечник сместился, трубка вышла кривой, с тонкими стенками с одной стороны.

Сейчас мы готовились ко второй. Выдохнули, попили воды и приступили к подготовке второй.

И тут меня осенило.

— Стоп! — крикнул я, когда они уже собирались заливать форму. — Мы форму вертикально ставим! А надо под углом!

— Это зачем еще? — удивился Доброслав.

— Газы! — я постучал себя по лбу. — Воздуху выходить некуда, он пузырем встает и рвет металл. Наклон нужен, чтобы он вверх уходил свободно. И лить медленнее. Тонкой струей.

Мужики переглянулись, пожали плечами, но сделали, как я сказал. Установили опоку под углом, закрепили клиньями.

— С Богом, — выдохнул я.

Расплавленный металл потек в горловину, а мы стояли, затаив дыхание, слушая, как гудит остывающая бронза. Когда форма остыла достаточно, чтобы её можно было разбить, я первым схватил молоток.

Удар, и глина начала отваливаться кусками. Еще удар…

Потом мы вместе с Доброславом вытащили деталь клещами, остудили в бочке с водой.

— Ну? — спросил Артём.

Тем временем я повертел трубку. И на глаз она мне показалась ровной. Явно без трещин, да и стенки были одинаковой толщины.

— Наконец-то, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Получилось!

Домой я возвращался уже затемно. Ноги гудели, но на душе было легко. Победа, не только над металлом, всегда дает особый прилив сил.

Войдя в терем я первым делом прислушался. Было до странного тихо. Только половицы поскрипывали под моими ногами, да дрова трещали в печи. Я направился к своей спальне, чтобы переодеться, но, проходя мимо светличной, замер.

Из-за двери доносился женский смех. Я осторожно приблизился и прислушался.

— … и вот сижу я, значит, с удочкой, — звенел голос Олены, — а крючок за корягу зацепился. Я дергаю, дергаю… А Митька… Дмитрий Григорьевич, то есть… смотрит на меня так серьезно и говорит: «Тяни сильнее, там сом, не меньше!» Я и дернула со всей дури… нитка, плетённая из шёлка, лопнула, и я кубарем назад, прямо в крапиву! А он стоит и хохочет!

Следом раздался смех Алёны.

— Неужели он таким был? — спросила моя жена.

— Был, — с теплотой ответила Олена. — Озорной был, хоть и нелюдимый временами. Но если уж смеялся, то на всю реку.

Я стоял под дверью, и улыбка сама собой наползала на лицо. Надо же… Спелись. А я боялся, что они друг другу глотки перегрызут. Вот уж воистину, пути женской логики неисповедимы.

Решив не мешать их идиллии, я тихо отступил. Прошёл к себе, быстро стянул пропахшую дымом и потом одежду, ополоснулся водой из корыта и надел чистую рубаху.

А потом живот напомнил о себе голодным урчанием, и я направился на кухню.

Нува, как всегда, была на посту. Едва увидев меня, она без лишних слов метнулась к печи и поставила на стол глубокую глиняную миску с гречневой кашей, от которой шел такой аромат, что голова закружилась.

— Спасибо, Нува, — кивнул я, берясь за ложку. — Ты как всегда вовремя.

Она лишь молча поклонилась и вышла в соседнюю комнату.

Утолив первый голод, я откинулся на спинку лавки. И как бы мне не хотелось нарушать женскую идиллию, но перед сном надо было проверить пациентку.

Я подошел к двери светличной и постучал.

— Можно?

Смех за дверью стих.

— Заходи! — отозвалась Алёна.

Я толкнул дверь. Картина маслом: Олена полулежит на подушках, раскрасневшаяся, глаза блестят (и, слава Богу, не лихорадочным блеском, а живым). Рядом, на табурете, сидит моя жена, держа в руках кружку, судя по раскрасневшимся щекам, там был далеко не взвар, а что-то покрепче.

— Привет, — сказал я, проходя в комнату. — Как наши дела?

Алёна тут же поднялась.

— Пожалуй, я пойду отдыхать, — произнесла она с легкой улыбкой. — Засиделись мы.

Она подошла к двери, но задержалась на пороге и обернулась к Олене.

— Было приятно познакомиться… по-настоящему, Олена.

— И мне, госпожа, — с искренностью ответила дочь кузнеца.

Когда дверь за женой закрылась, я пододвинул табурет ближе к кровати.